Вдвоем с Лексеем они засиживались дотемна — вели задушевные беседы, вспоминали прошлое, обсуждали нынешнюю жизнь.

Однажды Нургали, удобряя землю навозом, возился в огороде, и вдруг его из-за забора окликнул Мырзекен:

— Нуреке, подойдите-ка сюда! Хочу рассказать кое-что забавное...

Приволакивая хромую ногу, Нургали подошел ближе.

— Ну, что случилось?

— Вчера ко мне Лексей заявился! — выпалил Мырзекен и, довольно улыбаясь, покачал головой.

— Хорошо, заявился, а дальше что?

— Ай, было дело... Лексей ведь несерьезный, сами знаете...

— А что произошло-то?

— Да дурень он, оказывается, легкомысленный!

— Ну что же все-таки случилось? — сгорая от нетерпения. снова спросил Нургали.

— Анекдот рассказал... Политический. Даже повторить его язык не поворачивается, — наконец ответил Мырзахмет и раскатисто рассмеялся.

— Времена теперь другие — бояться нечего, можете смело рассказывать.

— Так и быть, Нуреке, слушайте... Один колхозник стал делегатом съезда и побывал в Москве. Когда вернулся, односельчане, естественно, принялись расспрашивать его о впечатлениях. А он и говорит: «Не зря, слава Богу, съездил, у меня теперь на многое глаза раскрылись. Во-первых, “Маркс Энгельс”, которого так часто поминают, — это не один человек, а два разных. Во-вторых, “Слава КПСС”, оказывается, вовсе не имя, Ну а в-третьих... Мы всю свою жизнь в поте лица трудились, и “все для человека, все во благо человека”, так я этого человека там собственными глазами видел», — довольный Мырзахмет опять громко расхохотался и добавил: — Это не все, Нуреке, он еще один свежий анекдот рассказал...

— Ну, какой? Выкладывай!

— По пустынной степи рыскает собака. Носится с высунутым языком и думает: «Если не встретится хоть какой-нибудь кустик, я же сдохну, потому что мочевой пузырь у меня точно лопнет». Ха-ха-ха!..

— Верно подмечено, — кивнул Нургали.

— Да вы, я вижу, анекдота не поняли... суть-то до вас не дошла, — обиженно констатировал Мырзекен, явно огорчившись, что Нургали не рассмеялся вместе с ним.

Махнув в досаде рукой, он ушел своей дорогой.

Нургали и в самом деле не сообразил, чему так веселится Мырзахмет. А то, что почтенный, седовласый человек заливается хохотом от привычного словоблудия Лексея, которое от того исходит каждый божий день, ему показалось даже неприличным.

Самому Нурекену подобные шуточки Лексея уже намозолили уши, он давно на них не реагирует, и самое большее, что позволяет себе, — лишь хмыкнуть или слегка скривить в улыбке губы.

Кстати, о Мырзахмете. Как-то Лексей и Мырзекена выставил на всеобщее посмешище. Это случилось в ту пору, когда Мырзахмет был уже председателем совхозного рабочего комитета, то есть «рабочкомом», а Лексей как раз перебрался с фермы в аул.

Переехав, он первым делом решил построить рядом с домом приличный туалет — «культурный», как называл его сам Лексей, да такой, каких в Мукуре еще не было. Сначала приступил к рытью выгребной ямы. Причем поставил перед собой цель выкопать ее так глубоко, чтобы равных в ауле не нашлось. Надумал превзойти всех и, видимо, настолько увлекся идеей, что углубился сверх меры, и в один прекрасный день обнаружил, что стенки ямы обильно сочатся.

Все его неустанные труды пошли насмарку, выгребная котловина постепенно заполнилась водой, а мечта Лексея возвести «культурную» уборную сама собой растаяла. Зато Ольга нашла этой яме вполне практичное применение: сливала туда грязную воду после стирки и мытья полов да жидкие помои.

Как-то Мырзахмет, задержавшись допоздна в конторе, возвращался в кромешной темноте домой и по дороге нечаянно провалился в злополучную яму. Стал кричать, звать на помощь, но никто, естественно, не услышал. Делать нечего, пришлось бедняге, дрожа от холода, стоять по горло в мутной жиже до самого утра.

На заре Ольга привычно подхватила таз с грязной водой, подошла к яме... глядь, а над поверхностью торчит человеческая голова. Она так перепугалась, что со страху опрокинула таз прямо на эту голову и изо всех сил бросилась обратно в дом, заплетаясь ногами в подоле.

— Язви его душу, вранье это! — скажет вам Мырзекен, если вы спросите у него об этом событии сегодня. — Брехня, которую присобачил Лексей.

— Выходит, то, что вы угодили в яму, неправда?

— Ну, как сказать... Вообще-то, я туда и в самом деле упал. И воды в яме действительно было мне по горло, а вот остальное — полная брехня... Жизнь-то любому дорога — когда я провалился, то такой крик поднял, что всех перебудил...

— И кто же вас из ямы вызволил?

— Ольга и помогла.

— А где был Лексей?

— Откуда мне знать, где он по ночам шатается?!

На следующий день после происшествия по аулу поползли шепотки, один подозрительнее другого...

— Вот дела, с чего это вдруг Мырзекен из конторы посреди ночи возвращался?

— Да брось ты об этом! Лучше о другом покумекай: почему он домой не по улице пошел, а дворами, что ему в чужом огороде нужно было?

— И правда, ведь дом-то Мырзекена совсем в другой стороне...

Ну и пусть, чего бы люди ни болтали за его спиной, Мырзекен и виду не подавал. Для человека на руководящей должности стать посмешищем в глазах подчиненных, в один день лишившись накопленного годами авторитета, смерти равносильно. Поэтому на следующий день он, переодевшись во все чистое, гордо выпятив грудь, как ни в чем не бывало, явился в контору. О приключившейся с ним ночью истории и слова не обронил.

А время было такое, когда начальства беспрекословно слушались, подчинялись любым приказам и относились к нему с нескрываемым почтением. Поэтому, так как сам Мырзекен ходил с высоко поднятой головой, то и остальным пришлось сделать соответствующий вид, и шальные улыбки на губах моментально исчезли.