Шрифт:
Хальфе во главе всадников неожиданно напал на Кастек со стороны речки, откуда станичники не ждали. Он бил шестом направо и налево. Пуля прожужжала мимо уха муллы. Он заскрежетал зубами. Кто-то пырнул ножом в живот его коня. Конь пронзительно заржал и встал на дыбы.
Рядом дрались Токей и Митька. Текла кровь из выбитых Митькиных зубов.
Тыртышный, хорунжий Сотников и землемер Фаль- ковский стояли около ворот и наблюдали, как сражались «голодранцы».
Еще вчера, когда произошла первая стычка, Вера Павловна поехала в Узун-Агач, где встретила уполномоченного области Цун-ва-Зо. Она рассказала ему о событиях в Кастеке. Цун-ва-Зо встревожился. Собрав комиссию, он с утра поспешил в Кастек, чтобы на месте расследовать печальные события. Но Цун-ва-Зо даже не подозревал, что он увидит в Кастеке. Когда комиссия подъехала к станице, бой был в самом разгаре. Разнять дерущихся не было никакой возможности. Люди дрались молча, с остервенением. Слышались звуки тупых ударов, лязг металла и стоны раненых. Где не хватало оружия, пускались в ход руки и зубы.
Цун-ва-Зо дал несколько выстрелов в воздух. Десять казаков, не участвовавших в драке, бросились разнимать сцепившихся. Выстрелы отрезвили людей. Драка пошла на убыль.
Вскоре на улице остались лишь одиночные пары наиболее ярых драчунов. Наконец все утихло.
Цун-ва-Зо велел немедленно отправить в город раненых и заодно вызвать наряд милиции. Казахов Цун-ва-Зо уговорил возвратиться в аул, в Айна-Куль.
В это время Сугурбаев ждал в Узун-Агаче последних известий от хорунжего Сотникова. Но он, полюбовавшись началом драки «голодранцев», поспешил в Нарын.
Глава двадцать первая
Через неделю после пожара в Айна-Куле и кастек- ского побоища в Верный нагрянула комиссия из Ташкента во главе с Кожаковым.
Цун-ва-Зо сказал Сагатову с легкой усмешкой:
— Говорят, Кожаков захватил с собой даже повара. Думает, что в Верном для него не сумеют сготовить плов по-узбекски.
— Чепуха! — ответил Саха с неудовольствием. Он знал, с каким наслаждением обыватель обливает помоями советского комиссара, делая из мухи слона.
— Русские говорят: «Без дыма огня не бывает!»
Этот «дым» Саха ощутил через полчаса. Кожаков прислал в обком записку. Он сообщил о своем нездоровье и просил Саху зайти к нему в гостиницу. Саха покусал в раздумье губы и велел подать лошадь.
Кожаков встретил его суховато, дав понять, что приехал он с большими полномочиями. В манере говорить и в скупых жестах Кожакова сквозила солидная уверенность. Саха, вспоминая первую ташкентскую встречу, просто не узнавал его. Как сильно мог измениться этот проворный, болтливый человек всего лишь за два месяца!
В раскрытые окна номера, выходящего в сад, струился прохладой вечерний горный ветер. Кожаков в шелковом бухарском халате сидел у окна и слушал рассказ Сагатова о кастекских событиях.
— Я не понимаю, какую политику вы проводите в области.— Кожаков брезгливо поморщился.— Казачество опять устроило резню, как в шестнадцатом году. Можно подумать, что Семиречьем руководит не коммунист казах Сагатов, а губернатор Фольбаум или Кияшко.
Сагатов побледнел.
— Вы даете отчет своим словам?
— Какой здесь отчет! Разве это неправда? Под носом у вас жгут казахские аулы, избивают казахов, а вы сложили руки и смотрите, что будет дальше.
Сагатов выжидающе молчал.
— Давно надо было выселить казачество и устроить беженцев в станицах. А вы заняли позицию золотой середины.
— На поголовное выселение казачества я не пойду! Об этом мы с вами говорили еще в Ташкенте, и мою точку зрения вы знаете.
— Ваше поведение в ЦИКе расценивается, как откровенный подхалимаж перед русскими. Рахимов просил меня передать вам, что надо перестроиться.
— Я перестроился еще в шестнадцатом году! — ответил Саха, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить.
— Безнадежный вы человек! — ?ожаков махнул рукою.
На другой день, в воскресенье, Кожаков обедал у Сагатова. Гость рассказывал новости: Бухара лихорадочно готовится к войне. Эмир разогнал партию младобухар- цев, и теперь многие из них, укрывшись в Ташкенте, ждут его падения и рвутся к власти.
Во время этой беседы вошла хозяйка и сказала Сахе: — Там какой-то человек к вам... Из Айна-Куля...
— Пусть войдет.
На пороге появился казах с черной жидкой бородой и слегка вздернутым носом. Руки у него тряслись.
— Не узнал, Саха? Ну, что же, не удивительно. Я пришел с того света!
— Тлеубай! — Сагатов только по голосу и глазам узнал аульного безбожника. — Как вы изменились!
— Если бы ты побывал на том свете, так не стал бы удивляться!
Кожаков с любопытством поднял глаза на Тлеубая, — На все воля всемогущего аллаха, утверждает Хальфе. Но я думаю несколько иначе. Я всегда рассуждал: живи в ногу с жизнью. Кто не умеет жить, тому нечего делать на земле. И вот я, грешник, как именует меня Гальфе, пошел в Кастек к землемеру и потребовал отмежевать мне землю. Он отказался, а казаки чуть меня не избили. Возвратился я в аул, поел и заснул... Открываю глаза. Темно, задыхаюсь, давит какая-то тяжесть. Что со мною? Щупаю кругом. Не похоже на постель. Земля. Сырость. Оказывается, лежу в могиле. Тут я понял, что умер и нахожусь на том свете. Неужели прав Хальфе?