Теперь я понимаю, что он был первым, кто прочитал мои записи, и первым, кто поддержал меня. Я знал, что он имел в виду под «не слишком откровенно». После этого я иногда стал записывать мысли в стихах, оставляя только одно настроение. Тогда я написал строчку: «Ветер — седина, пронизанная стужей». Теперь она кажется мне невероятно напыщенной.

Я начал с полной осознанности — это было совсем не похоже на игру на скрипке. В письме не существовало нотного стана, на который можно было ориентироваться. Я никогда не мечтал о том, чтобы однажды соединить сочинительство с жизнью. Скорее, это было похоже на разговор — диалог с белым листом бумаги. Каждый раз, когда я извлекал из себя слова, этот поток самому себе сказанных мыслей влиял на меня так, как можно повлиять на человека, который хочет что-то выразить, но не может.

Так я и писал, до самого отъезда из Бэйдахуана.

Сейчас я понимаю, что это было лишь начало, начало отказа от скрипки. Однако не могу сказать, что именно тот случай определил мой нынешний путь, — это было бы неправдой.

В 1977 году двадцатипятилетний я вернулся в Пекин. Мне были открыты все дороги. Я действительно попробовал многое и три года работал, стремясь к спокойной, размеренной жизни. Но впоследствии вернулся к писательству, полностью отдавшись ему. Я был очень увлечен, и те, кто меня знал, не могли этого понять. В одной из статей о творчестве я писал: «Человек, который в тридцать лет все еще пишет стихи, делает это не просто так, у него есть на это веская причина». Что это за причина, до сих пор не совсем ясно, но я знаю, что она связана с жизнью, с самим существованием. Человек, которому суждено писать, будет писать несмотря ни на что.

Спустя несколько десятков лет в моей жизни появилась поэзия, я до сих пор благодарен ей за это.

Когда я вышел из метро, Мендельсона больше не было слышно. Размышляя об искусстве, я вдруг понял: оно никогда не останавливалось и не прерывалось никакими событиями. Оно продолжалось всегда, как и сейчас, — на кончиках пальцев левой руки больше нет мозолей от струн, но теперь на правой, там, где ручка прижимается к коже, вырос плотный бугорок.

Песочные часы перевернулись, и вчерашний песок снова сыплется вниз, тот же самый, до песчинки. Жизнь подобна скорее песочным часам, чем словам мудреца «время утекает, как вода», так как она может повторяться — сегодня и вчера, этот год и прошлый; среди пересчитанных тобой песчинок нет ни одной незнакомой. На ум приходит одно слово — «заурядность». Большинство людей вынуждены жить заурядной жизнью, будь то по воле случая или по собственному выбору. (В конце концов лишь истинные мудрецы, стоя на носу лодки, с грустью наблюдают за утекающими водами.)

Услышав фразу «Юность — как маленькая птица, улетает навсегда», я заглянул в себя и обнаружил, что моя юность исчезла вместе со сломанным зубом. Если в счастливый момент жизни пристально смотреть на гнездо, можно увидеть, как мелькают неуловимые силуэты птиц. Эти силуэты — не песок и не поток воды, а тени, до которых невозможно дотянуться ни из прошлого, ни из будущего.

Ты стараешься прочувствовать исчезновение чего-то внутри песочных часов, но образовавшиеся пустоты становятся еще тяжелее. Они ждут, чтобы их заполнили, и даже воспоминания не могут облегчить их тяжесть. Эти пустоты существуют поверх реальности, предельно ясно и четко.

Если об этом рассказать, прошлое исчезнет. Отдав его кому-то, ты больше не сможешь заполнить пустоту будущего. У тебя больше нет ничего, что можно было бы перелистывать. В зеркале ты видишь прозрачного человека, который просто; проходит через жизнь. Ты будешь жить еще более заурядно, и тебе надоест переворачивать песочные часы.

В каждом человеке есть история, берущая начало в далеком прошлом, но умные люди не спешат ее рассказывать. Ты же скучен и зауряден, тратишь накопленные запасы, наблюдаешь, как песчинки утекают, а пустота занимает все больше места.

Эти тексты были написаны в период с 1990 по 1995 год и хранились в ящике стола. В то время я также написал несколько стихотворений.