Наслушавшись этих россказней, я твердо уверился, что однажды злодеи меня похитят и я стану таким ребенком из кувшина. Пройдет время, и я увижу в толпе зрителей своих маму и папу, мы почувствуем друг друга, и я выберусь из этого ада.

Этого не случилось. На улице мы часто наблюдали за взрослыми, но они никогда не обращали на нас внимания. Внешность некоторых мы находили подозрительной, других избегали, и каждый раз это превращалось в воображаемое приключение, после которого мы благополучно возвращались домой.

Со второго по шестой класс я часто гулял по улицам, иногда возвращался домой с наушниками или книгой. В комиссионный я ходил посмотреть на старые вещи: громоздкие напольные часы, расписные табакерки, скрипки без струн, деревянные радиоприемники с лампой «кошачий глаз», карманные часы, кожаные куртки, пропахшие камфорой, кальяны, ковры. Там продавалось очень много всего, у каждой вещи была своя необычная история, они все оказались в беде, как дети из кувшина.

Иногда кто-то подходил к прилавку, чтобы продать свои вещи. Например, открывал крышку часов, и человек за прилавком, надев специальный монокль, осматривал их и говорил: «Куплю за XX юаней, под залог — за XX юаней». Если посетитель не спешил, он оставлял часы на комиссию, если спешил, то соглашался: «Продаю!» Всегда найдется тот, кому срочно нужны деньги. Он оставлял часы, пересчитывал монеты и торопливо уходил.

В то время в Пекине, по рассказам, существовала особая категория людей, которые зарабатывали на комиссионных магазинах. Зайдя в один, они замечали какую-то хорошую вещь с заниженной ценой, покупали ее и перепродавали в другой. Иногда таким образом можно было заработать восемь — десять юаней. Конечно, для этого требовались исключительное чутье и богатый опыт.

Когда я уезжал в деревню [15] , комиссионки ломились от вещей. В то время многие чиновники примыкали к Школам кадровых работников или к «Третьему фронту» [16] . Все, что можно было продать, тащили к скупщикам. К тому же что-то изымали при обысках, поэтому магазины были переполнены. Больше всего места занимали диваны и рояли. Я видел треугольный рояль за сто восемьдесят юаней. Видел и старика, который нанял грузовую тележку, чтобы привезти пару кожаных диванов, за которые ему предложили всего пять юаней. Старик сказал, что этого не хватит даже на оплату тележки, но все равно согласился.

Отец тоже должен был уехать, по всему дому валялись веревки и картонные коробки. Перед отъездом он попросил меня заняться стопкой старых тяжелых иностранных книг в переплетах. Я на велосипеде отвез их в букинистический магазин на Сидань. Передо мной стояла женщина с девочкой моего возраста — они сдавали книги. Книг было очень много, принимающие их проверяли и говорили, какие возьмут, а какие — нет. Там было много собраний сочинений, я запомнил, что комплект «Императорской энциклопедии эпохи Тайпин» взяли по пять фэней за том. Девочка казалась растерянной и застенчивой, как будто они занимались чем-то постыдным. Некоторые книги не взяли, но сказали, что могут принять как макулатуру. Женщина подумала немного и решила не сдавать их. Она снова перевязала книги и попросила меня помочь ей отнести их к выходу. Я помог ей погрузить книги на велосипед, и она подарила мне одну. Уходя, девочка взглянула на меня, и ей как будто стало легче, когда она поняла, что я тоже пришел сдавать книги. Мне досталась «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна — книга, которую в то время читать не следовало.

Когда очередь дошла до меня, приемщик посмотрел на стопку книг на иностранных языках и сказал, что примет их только как макулатуру. Перед уходом отец велел мне: «Продай, неважно за сколько». Но я думаю, он не предполагал, что их придется сдать в утиль. Я сказал: «Хорошо!» Приемщик взял книгу и с громким треском сорвал с нее красивый переплет. Я спросил: «Зачем вы это делаете?» Он ответил: «Такой переплет увеличивает вес, его нельзя оставлять!» Одну за другой он срывал обложки с изящно оформленных книг, а потом укладывал раздетые книги на весы. Я собрал все переплеты (за две связки книг я получил один юань двадцать пять фэней). На самом деле они мне были не нужны, но я чувствовал, что переплеты заслуживают находиться в каком-то достойном месте, а не валяться на складе, где их будут топтать многочисленные ноги.

Отец отреагировал на вырученную сумму крайне спокойно, будто книги действительно столько стоили. Он разрешил мне оставить деньги себе, а обложки забрал. В этот момент у него было такое выражение лица, будто он забирал обратно своего ребенка из кувшина.

На те деньги я потом купил в комиссионном магазине две вещи. Одной из них была настольная лампа в виде дракона из красного дерева. Ее венчал расписанный вручную шелковый абажур в виде шестиугольной башни, а у самой лампочки было приделано фарфоровое блюдце для нюхательного табака. Мне понравился этот дракон, и я купил лампу за один юань. Второй вещью был небольшой деревянный шкафчик. В нем, за дверцей, находились маленькие выдвижные ящички. Несмотря на крошечный размер, шкафчик был оснащен всем необходимым; его ручки и угловые накладки были выполнены из меди. Я отдал за него шесть мао.

Спустя много лет лампа и шкафчик пропали, может быть во время переезда в деревню, а может, до сих пор спрятаны в родительской квартире — я не искал.

Наша семья переехала в Янфандянь в 1960 году; вокруг дома со всех сторон зеленели огороды, среди которых виднелись стелы из белого камня, стоящие на спинах черепах (в народе их называли Черепахами, несущими стелы). Надписи на них были высечены очень высоко, и, чтобы прочитать, приходилось задирать голову; правда, большую часть иероглифов мы все равно не знали, да и знаки препинания там отсутствовали. Но мы все равно старались прочитать эти надписи, чтобы продемонстрировать рвение в учебе. Несколько ребят читали вслух, заменяя незнакомые иероглифы на неопределенные местоимения: «что-то», «кто-то» и так далее. Получалось примерно так: «Кто-то установил какую-то стелу в память о чем-то». Иногда им не удавалось прочитать ни одного иероглифа, тогда вся строка звучала как: «Что-то что-то что-то» — никто не отлынивал. Я с теплотой вспоминаю детей, стоящих у подножия стелы, хором повторяющих: «Что-то что-то».

Такие сцены можно наблюдать и сейчас. На днях я ехал в автобусе, и один ребенок, как и мы когда-то, с увлечением пытался читать вывески. И тоже находил замену незнакомым иероглифам: «какая-то закусочная, магазин чего-то, что-то что-то что-то». Затем он прочитал: «Туалет нутрии» вместо «Туалет внутри». Автобус сотрясся от хохота.

Когда я учился в шестом классе, началась «культурная революция». Все стелы опрокинули на землю, и надписи на них можно было не только рассмотреть, но и потрогать.