— Куда грабки тянешь? А ну пшел отсюда!

Оглушенный шакалёнок исчез в толпе, а тётка, как ни в чём не бывало, продолжила разговор:

— Порой и так бывает. Это когда князь большую ярмарку объявляет. Но тогда не здесь торг идет, а за околицей. Там площадь втрое большую огораживают, прилавки колотят. Но сколько бы ни наколотили, желающих торговать всегда оказывается больше. Вот люди с вечера и занимают места.

— А мне что, ждать, пока кто-нибудь весь товар не распродаст?

— А вставай рядышком, — подмигнула тётка. — Тебе много места не надо, а мне чуток подвинуться нетрудно. Только мне баночку мёда своего продай. По прежней цене.

— Договорились!

Иван вынул из короба туесок с мёдом, обменял его на пачку разноцветных купюр и выставил на прилавок свой пробовательный набор. Собрался с духом, заранее попрощался с голосом на остаток дня, но не успел открыть рта, как его узнали. И понеслось по рядам:

— Пасечник! Пасечник пришел!

Те, кто ещё ничего не слыхал, спрашивали наугад в толпу:

— Какой такой пасечник?

— Вы что, не слышали? — отвечали сведущие — Совсем, видать, из глухомани выползли. Тот самый, которому обжора Добрянский по тыще рублей за малюсенькую банку заплатил.

— Да брешешь! — не верили выползшие из глухомани.

— Собака брешет! — обижались сведущие. — Айда, сам глянешь. А повезёт, так и попробуешь.

Не прошло и пяти минут, как вокруг Терентьева собралась охочая до зрелищ толпа.

— Почём товар? — вышел вперёд самый смелый из тех, из глухоманских.

— А почём возьмешь? — встречным вопросом сразил его Иван.

— Так это… спробовать сперва надо.

— Так в чём же дело? Подходи, да пробуй. На-ка, вот, держи.

— Не мало ли на пробу? — усомнился глухоманский, глядя на янтарную капельку на конце лучинки. — Пожадился ты, паря.

— С тебя и того довольно будет, — не отступился Терентьев. — Пробуй или в сторону отходи, место другим освобождай.

Мужик, чуть поколебавшись, сунул в рот лучинку с каплей мёда на конце. Толпа замерла и, затаив дыхание, принялась следить за «пробольщиком», подмечая на его лице малейшую перемену.

Едва лучинка оказалась во рту, как у храбреца начали округляться глаза. Затем — рот. Но тут изо рта чуть не выпала «пробольная» лучинка. Мужик очнулся, подхватил палочку и вернул её на место. А сам с довольным лицом и широченной, от уха до уха, улыбкой, выдал:

— Тридцать рублей даю.

— Тридцать рублей! — подхватил Терентьев. — Есть желающие дать больше?

— Пятьдесят! — пробасил объёмистый господин, смутно знакомый по предыдущему заходу.

— Семьдесят! — крикнула какая-то женщина.

— Семьдесят пять! — не уступал ей первый пробольщик.

В толпе зашушукались: сумма была названа немалая.

— Итак, семьдесят пять рублей! — подогревал азарт егерь.

Вытащил туесок с мёдом из короба и утвердил на прилавке, не выпуская, однако, из рук.

— Кто даст больше?

— Восемьдесят! — снова крикнула женщина.

— Восемьдесят пять! — не уступал бас.

— Девяносто! — выпалил из задних рядов неизвестный фальцет.

Мужик, начавший торг, поднял глаза к небу и зашевелил губами, прикидывая свои финансовые возможности.

— Девяносто — раз… — начал отсчёт Иван. — Девяносто — два…

Мужик хлопнул шапкой оземь. Крикнул:

— Сто! Сто рублей плачу!

— Сто рублей! Сто рублей за баночку мёда!

Иван поднял над головой туесок. Толпа, ошарашенная неслыханной ценой, безмолвствовала.

— Сто рублей раз… сто рублей два…

Вместо молоточка он стукнул по доскам прилавка кулаком.

— Продано!

И торговля понеслась вскачь. И получаса не прошло, как в коробе осталось всего два туеска, а внутренний карман камуфляжного кителя наполнился изрядной суммой денег.

В толпе началось волнение. Кто-то усиленно пробирался к прилавку, распихивая зевак и потенциальных покупателей. Иван пожал плечами, в минуту продал за две сотни очередную баночку и вновь полез в короб.

— Последняя! — выкрикнул он. — Последняя баночка изумительного мёда. Те, кто попробовал, все, как один, подтвердят. Начальная цена сто рублей. Сто рублей, последняя банка.

— Сто пятьдесят! — с ходу крикнула надтреснутым сопрано дама с крашеными в рыжий цвет кудрями.

— Двести! — попытался перехватить давешний бас.

— Двести пятьдесят! — не уступала рыжая.

— Триста! Крикнул мужчина в кепке и круглых очках-велосипедах.

— Четыреста! — упорствовала кудряшка.

— Четыреста десять! — попытался сопротивляться бас.