— С чего это?

— Если не заявить права на нечисть, то получится, что она ничейная. Невероятно редкая нечисть, которая живет в лесу. Догадался, о чем я?

Я кивнул, потому что и правда начал догадываться, а Миша между тем продолжил:

— Понимаешь, лешие промеж собой тоже понты колотят. Почище каких-нибудь коммерсов или чиновников. У кого нечисти под рукой больше, у кого владений, у кого тварь какая уникальная. А ты сам подумай, если вдруг заведется здесь грифониха, захочет потом леший ее первому встречному отдавать?

— Я не первый встречный.

— Ты будто не в России живешь. Тут проще всего все промохать, а потом доказывать, что ты не верблюд. Да, да, Новгородское княжество, Тверское, Туровское, а по сути все одно. Поэтому надо сразу на берегу подумать, как и о чем ты с ним будешь разговаривать.

— А ты что подскажешь?

— Лешак тут старый, опытный, временами жесткий. Не дай бог ты свою слабость с ним покажешь, потом уже обратно не отыграешь. Надо обстоятельно ко всему подойти.

— Жесткий, говоришь? — задумался я. — Слушай, а у тебя есть еще хлеб? Только самый обычный.

— Хлеб есть, — спокойно ответил Егерь. — Я его сам пеку. У меня тут, понимаешь ли, вроде как один дополнительный рот, но такой десятерых стоит.

— А зачем ты его вообще держишь?

Виктор даже жевать перестал, обратившись в слух.

— Есть у него определенные плюсы, — почесал небритый подбородок Егерь. — Пусть и небольшие. Да и привык. Скажем так, он мне дорог как память.

Жиртрест обиженно засопел. Так сразу и не поймешь, что именно ему не понравилось: снисходительное обращение к нему в третьем лице или весьма сомнительный комплимент. Я же не стал допытываться.

Вместо этого позаимствовал еще у Егеря соль, потому что обычай требовал не просто явиться с краюхой хлеба, а щедро посолить ее. Мне думалось, что едва ли местный леший такой любитель подобного угощения, но своеобразные поконы и условности — то, что нечисть чтила больше всего. И в этом они очень походили на людей.

К примеру, я часто раньше спорил с бабушкой по поводу религиозных обрядов. Она, как человек православный, следовала им в точности, чего я (как особь, считающая себя прогрессивной) не понимал. Нашим излюбленным спором было: «Почему нельзя мыться на Пасху?».

Тут даже моя вечно спокойная бабуля теряла терпение, потому что наш разговор начинал превращаться в сказку про белого бычка:

— Почему нельзя мыться.

— Так принято.

— Почему принято?

— Потому что все так делали. И моя мать, и ее бабка.

Я начинал приводить разумные аргументы, выдвигал гипотезы. Мол, все может быть связано с тем, что в церковные праздники запрещалось работать. А топка бани — это как ни крути, работа: дров наколи, воды принеси. Но все объяснения разбивались о религиозную неприступность бабушки: «Деды делали, значит, и нам надо».

Лишь с возрастом, когда единственный родной человек умер, я осознал, что порой можно и промолчать, а не спорить до хрипоты. Да вот только вся эта житейская мудрость приходит, когда уже ничего не изменить.

Поэтому сейчас я не собирался изобретать велосипед. Раз уж обычай требовал прийти с хлебом и солью — так тому и быть. Я спрятал угощение в свой старенький кожаный рюкзак и выбрался наружу. Егерь шел позади, но как-то странно, будто неторопливо. И до меня вдруг дошло.

— Ты не должен знакомить меня с лешим, так?

— Не должен, — отозвался Миша, почесывая подбородок.

— Если что-то пойдет не так, то спрос будет и с тебя. — Продолжал размышлять я. — А поверь моему опыту, если со мной что-то может пойти не так, то обязательно пойдет. Получается, я один иду в лес и разговариваю с лешим.

— Почему один? Я пойду позади, вот только вмешиваться не буду. Хотя, на мой взгляд, торопишься ты, обдумал бы все еще.

— У меня так мозг устроен, что чем дольше думаю, тем хуже получается. Импровизация — мое все. Ладно, погнали.

Почему-то само присутствие Егеря, пусть и сохраняющего нейтралитет, прибавляло дополнительных сил.

Я на всякий случай стянул куртку и надел футболку наизнанку. Тут, в лесу, никто показы мод устраивать не станет, а это лишним точно не будет. Вдруг леший начнет озоровать. И заодно выстраивал в голове план общения со злой, как сказал Егерь, нечистью.

Говорите, лешие жуть как любят понты? Блин, даже жалко, что врать нельзя, я бы тут такого насочинял, ко всем умершим фантастам можно было бы подключать генераторы и вырабатывать электричество — так бы их в гробах вертело. Но разве может все быть легко у самого «везучего» человека в мире? Ладно, можно же говорить правду, но лишь ту, которая тебе нужна. Вдруг сработает? Сидеть и ждать, когда проклятие Источника (а по мне это было именно проклятие) закончится, мне не улыбалось.