Найти лешего не составляло особого труда. Точнее, может, это для однорубцового рубежника оказалось бы той еще задачкой. Для меня, который шастал к батюшке как к себе домой — плевое дело. Всего-то и надо — найти старый трухлявый пень, желательно больших размеров, потому что пень — своего рода стол.

Вот только здесь вмешалось мое невезение. Потому я бродил почти час, пока не встретил подходящий объект. Мог бы подумать, что это леший издевается и водит своими тайными тропами, однако я неслучайно неправильно надел футболку. К тому же, не мальчишка какой, а целый кощей. Попытайся тот вмешаться, я бы точно почувствовал.

Зато найдя пень, я подозвал к себе Кусю, которая явно решила, что это самый лучший день в ее жизни, потому металась по лесу, обнюхивала деревья и кусты, пробовала грибы. Сейчас грифониха напряженно смотрела на то, как я выкладываю хлеб на пень и посыпаю его солью.

— Дядюшко, волею судеб я оказался в твоих владениях, но хочу пройти их без злого умысла или ущерба тебе и твоей нечисти. Прими скромный дар от рубежника.

В прошлый раз обращение было более неформальным. К примеру, я опустил всю длинную часть (потому что мы с лешим оказались уже знакомы), а «дядюшку» заменил на «батюшку». В тетради Спешницы дозволялось использовать и первый, и второй вариант. Тогда, опираясь на внутреннее чутье, я решил сказать «батюшко». И точно не прогадал. Сейчас появилось ощущение, что нужно максимально дистанцироваться от местного хозяина.

Тот заставил себя подождать. Я чувствовал присутствие сильного хиста, но лешак не торопился выбраться наружу, чтобы познакомиться. То ли просто наблюдал за мной, то ли испытывал терпение. Жалко, что нельзя врать. Я бы сказал что-то типа: «Похоже, в этом лесу нет хозяина» и пошел. А сейчас приходилось просто терпеть.

Наконец среди могучих стволов деревьев показалась низкая, но невероятно кряжистая фигура. Будто кто-то выкорчевал ветвистый корень и вдохнул в него жизнь. Леший все еще отдаленно походил на человека — маленькие узкие глаза, приплюснутый нос, обвисшие щеки, но в некоторых нюансах угадывался возраст, а отсюда и долгая связь с лесом.

Левая щека оказалась покрыта то ли мелкими спорами грибов, то ли бородавками, брови по цвету больше походили на густой мох, а по толщине на реинкарнацию Брежнева, ноги же оказались босы. Хотя, судя по тому, как кольцами свернулись желтоватые ногти, едва ли эта нечисть сможет найти подходящую обувку.

Для себя я определил, что лешаку явно больше двухсот, но меньше пятисот. Нечто среднее, скажем, около трехсот. Наверное, он очень остро реагирует, когда на опушках его владений появляются трактористы, изводит их почем зря.

— Здрав буде, дядюшко, — поклонился я, чувствуя себя ни много ни мало прям русским богатырем. Таким, который болел в детстве или лежал на печи на низкоуглеводной диете.

— И тебе не хворать.

Голос лешего оказался скрипучим, как карканье старой вороны. А взгляд крохотных глаз при этом просвечивал круче всякого рентгена. Вроде ничего плохого не произнес, но на меня буквально пахнуло неприязнью. Как ни старался леший, но наглого кощея он разглядывал секунды три. А после его взгляд окончательно растворился в белом оперенье Куси.

— Я вот с чем пожаловал. Моя нечисть, — я нежно погладил грифониху по холке, — вошла в детородный возраст. Простор ей нужен, да и видел я, что у тебя грифоны водятся.

Произнес, а сам мысленно чертыхнулся. Вот ведь, хотел сказать «слышал», но проклятая правдорубка все вывернула на свой лад. Когда же это уже закончится?

— Был значит у меня раньше?

— Был.

— И на поклон не пришел.

— Не до этого было. Все впопыхах.

— Пусть так. А мне с твоей нечисти какой прок?

— Перед другими лешими хвастаться, что не просто в твоем лесу грифониха появилась, а именно здесь она забеременела.

Куся при этих словах больно клюнула меня в плечо. Наверное, сейчас у нее была физиономия, как у девушки из рекламы курсов иностранных языков в Балашихе. А все ее еще называют неразумной нечистью.

— Если грифониха, конечно, захочет, — добавил я.

Леший от нетерпения разве что не приплясывал. Было видно, что ему очень хочется согласиться, но вместе с тем он не может потерять лицо. Потому и приходится ему торговаться.

— Ты привел? — посмотрел он на Егеря и мотнул головой в мою сторону.

— Я сам пришел, — не дал я ответить Мише.

— Не тебя спрашиваю.

— Обо мне говоришь, значит могу слово сказать. Не немой.

Леший будто только того и ждал. Глаза его сверкнули, сам он отскочил в сторону, разом став выше меня. Застонали наверху от поднявшегося ветра деревья, заскрипел кустарник, точно через него кто-то пробирался, дохнуло промыслом — древесным, маслянистым. Я засунул руку на Слово, достав лишь рукоять меча и тем самым обозначая серьезность своих намерений. На меня его пугалки все равно не действовали. Хотя, справедливости ради, сражаться с лешим в самом центре его владений желания не было.