Правда, его движения были отнюдь не такими острыми и ловкими, к каким я привык по фильмам моей юности. Длинные полы его куртки мешали ему, мешали и подлокотники кресла. Прошло целых четыре секунды, прежде чем его рука коснулась рукоятки пистолета.

— Не советую делать глупостей, шериф! — сказал я. — Ведь пушка в моей руке нацелена прямо на вас!

Но судя по всему, храбрость этого человека была обратно пропорциональна его росту. По его глазам, губам, обнажившим его тесно сжатые прокуренные зубы, можно было сразу сказать, что его не остановить — разве что одним способом. Вытянув руку на всю длину, я поднял пистолет так, что его ствол мой глаз и рука шерифа оказались на одной линии, — в точную стрельбу от бедра верят только дураки. Как только рука шерифа показалась из пиджака, я нажал на курок. Эхо выстрела из кольта, увеличенное во множество раз отражением от стен этого маленького зала, заглушил все остальные звуки. Никто не мог сказать, вскрикнул ли шериф, поразила ли пуля его руку или пистолет, который он в ней держал, ясно было только одно, что мы видели: правая рука и весь правый бок шерифа судорожно передернулись, и его пистолет отлетел и шлепнулся на пол в нескольких дюймах от ошеломленного репортера.

А мой «кольт» уже был направлен на человека у двери.

— А ну-ка, идите сюда, дружок! — пригласил я его. — А то у вас такой вид, будто вы размышляете, а не позвать ли на помощь!

Я дал ему пройти несколько шагов по проходу, как вдруг услышал у себя за спиной какую-то возню. Я мгновенно обернулся.

Но можно было и не спешить. Полицейский был уже на ногах, но, согнувшись вдвое, одной рукой держался за живот, а другая свисала почти до пола. Ко всему прочему, он надрывно кашлял и ловил ртом воздух, чтобы заглушить боль. Потом он медленно поднял голову, но все равно стоял сильно согнувшись. В лице его не было и тени страха, а только боль, гнев, стыд и решимость победить или умереть.

— Отзови свою овчарку, шериф! — твердо сказал я. — А то он может серьезно пострадать!

Тот обжег меня взглядом и выплюнул лишь одно непечатное слово. Он сидел скорчившись в своем кресле, крепко зажав левой рукой запястье правой. Судя по внешнему виду, он был слишком занят своими собственными неприятностями, чтобы еще думать о чужих.

— Отдай пистолет! — прохрипел полисмен. Даже эти слова он выдавил с трудом, словно что-то сжимало ему горло. Потом он, шатаясь, шагнул в мою сторону. Нас разделяло не больше шести футов. Он был еще почти мальчик — лет двадцать не больше.

— Эй, судья! — крикнул я.

— Не делайте этого, Донелли! — судья Моллисон вышел из своего оцепенения. — Не делайте этого. Этот человек — убийца! Ему уже нечего терять! Стойте, говорю я вам!

— Отдай пистолет! — Слова судьи Моллисона не произвели на офицера никакого впечатления. Голос Донелли звучал деревянно, без всяких эмоций — как звучал бы голос человека, который принял решение уже так давно, что оно успело превратиться в единственную и всепоглощающую идею всей его жизни.

— Не двигайся с места, сынок, — сказал я спокойно. — Ведь судья правильно сказал: мне нечего терять! Один шаг вперед, и я выстрелю тебе в бедро. А ты представляешь, Донелли, что может сделать на таком расстоянии одна свинцовая пуля? Попав тебе в бедро, она разобьет бедренную кость, да так, что ты на всю жизнь останешься хромым, как я. А если она к тому же заденет артерию, то ты наверняка истечешь кровью, прежде чем… Да стой же ты, дурень!

Второй раз в зале суда прогремел выстрел из «кольта». Донелли распростерся на полу, обхватив руками ногу выше колена и уставившись на меня каким-то удивленным и потемневшим взглядом.

— Пусть это послужит тебе уроком, всем нам рано или поздно приходится через это пройти! — я взглянул в сторону двери. Ведь выстрелы наверняка привлекли чье-нибудь внимание. Но никто не появлялся. Меня, правда, это не очень волновало — ведь кроме тех двух констеблей, которые меня схватили в «Ла Контессе» и теперь временно вышли из строя, шериф и Донелли представляли всю полицию Саус-Венис. Но даже несмотря на это, дальнейшее промедление было не только глупо, но и опасно.

— Вы все равно далеко не уйдете, Тэлбот! — Тонкие губы шерифа уродливо искривились, когда он произнес эту угрозу сквозь плотно сжатые зубы. — Через пять минут после вашего бегства вас уже будут разыскивать все полицейские округа. А через пятнадцать мы поднимем на ноги всю полицию штата! — Он умолк, содрогнулся, и судорога боли передернула его лицо. Когда он снова взглянул на меня, выражение его лица было далеко не из приятных. — Вас будут преследовать как убийцу, Тэлбот! Вооруженного убийцу! Полиция получит приказ стрелять при первом вашем появлении! И стрелять для того, чтобы вас убить!

— Послушайте, шериф, — начал судья, но тот его перебил:

— Извините, судья, но этот человек уже в моей компетенции! — Он взглянул на полисмена, стонавшего на полу. — В тот момент, когда он захватил этот пистолет, он перестал быть вашим… Ступайте, Тэлбот!!! Все равно далеко не уйдете…

— Значит, будут стрелять, чтобы меня убить? — повторил я задумчиво и оглядел зал. — Нет, джентльмены мне не годятся, у джентльмена может возникнуть соблазн заработать на грудь медаль…

— Что за вздор вы несете?! — крикнул шериф.

— Школьницы для этой цели тоже не подходят. У школьницы может быть истерика, — пробормотал я и, покачав головой, посмотрел на блондинку. — Очень сожалею, мисс, но мой выбор пал на вас.

— Что, что вы хотите? — Может быть, она и испугалась, а может быть, просто притворилась испуганной. — Что вам от меня нужно?

— Только вас! Вы слышали, что сказал шериф? Как только фараоны меня увидят, они сразу начнут палить вовсю… Но не станут же они стрелять в девушку, особенно в такую красивую, как вы! Я в тисках, мисс. И мне нужна гарантия. А гарантия — это вы! Пошли!