Судья посмотрел на меня, а я — на дверь. Я не мог не согласиться с тем, что описание составлено весьма недурно.

— Год рождения неизвестен, вероятно, в начале двадцатых годов. Место рождения неизвестно. Никаких сведений о жизни и деятельности в период войны. В 1945 году окончил Манчестерский университет со степенью бакалавра технических наук. В течение трех лет работал у Зибе, Горман и Ко… — Он прервал чтение и взглянул на меня своим острым взглядом. — Кто такие Зибе, Горман и Компания?

— Никогда о них не слышал.

— Ну, разумеется, не слышали! Зато я слышал. Это очень известная европейская фирма, специализирующаяся, между прочим, на производстве разного рода подводного оборудования. Имеет довольно тесное отношение к вашей работе по подъему затонувших кораблей в Гаване, не так ли? — Он явно не ждал ответа, так как сразу возобновил чтение: — Специализировался по подъему судов, затонувших в глубоких водах. Оставил фирму Зибе и Горман и перешел в голландскую фирму по подъему судов, но был уволен оттуда через полтора года в связи с пропажей двух золотых слитков на сумму 60 000 долларов, поднятых фирмой в гавани Бомбея с затонувшего корабля, перевозившего оружие и драгоценности и взорванного в вышеназванных водах 14 апреля 1944 года. Вернулся в Англию, работал в фирме по спасению и подъему затонувших кораблей в Портсмуте, вступил в контакт с известным похитителем драгоценностей под именем Моран, во время работы по подъему «Нонтукет Лайт», затонувшего в июне 1955 года с ценным грузом бриллиантов по пути из Амстердама в Нью-Йорк, обнаружилось, что часть бриллиантов на сумму 60 000 долларов исчезла. Тэлбот и Моран были арестованы в Лондоне, но бежали из полицейской машины, причем Тэлбот ранил полицейского офицера выстрелом из малокалиберного автоматического пистолета, который ему удалось скрыть от полиции. В результате ранения полицейский офицер умер.

Я наклонился вперед и сжал руки. Глаза всех присутствующих были устремлены на меня, но я смотрел только на судью. В душном зале не звука, только жужжание мух под потолком и тихий шелест веерообразного вентилятора над головой.

— В конце концов выяснилось, что Тэлбот и Моран укрылись в помещении склада, который был расположен на берегу Темзы…

Теперь судья Моллисон читал медленно, даже с остановками, как будто ему было нужно время, чтобы оценить все значение произносимых слов.

— Окруженные преступники игнорировали приказ сдаться, и в течение двух часов все попытки полиции, вооруженной автоматами и гранатами со слезоточивым газом, были безрезультатными. Вследствие взрыва в помещении возник пожар большой силы, все выходы были под наблюдением, но попыток выйти из склада не последовало. Оба преступника погибли в огне. Двадцать четыре часа спустя пожарные не обнаружили никаких следов Морана — очевидно, тело было полностью уничтожено огнем. Обгорелые останки Тэлбота были опознаны благодаря кольцу с рубином на левой руке, металлическим пряжкам на ботинках и немецкому автоматическому пистолету калибра 4,25, который, как известно, он всегда носил с собой…

Судья замолчал, и несколько мгновений в зале царила тишина. Он смотрел на меня с удивлением, как будто не верил своим глазам, а потом моргнул и перевел взгляд на человека в плетеном кресле:

— Пистолет калибра 4,25, шериф! У вас есть какие-либо соображения на этот счет?

— Имею… — На лице шерифа было холодное и твердое выражение, и голос его вполне соответствовал выражению его лица. — Насколько я знаю, есть только один такой пистолет — немецкий «лилипут».

— То есть именно такой пистолет, который имел при себе заключенный, когда его арестовали. — Это было утверждение, а не вопрос. — И к тому же на его левой руке кольцо с рубином. — Судья снова покачал головой, потом надолго уставился на меня. И было видно, как недоверие постепенно переходит в твердое убеждение. — Леопард никогда не меняет своих пятен! Вы обвиняетесь в убийстве, возможно, в двух… Кто знает, что вы сделали на этом складе со своим помощником и сообщником? Это его труп был обнаружен на складе, а не ваш!

Весь зал замер от напряжения и страха. Сейчас звук упавшей булавки показался бы ударом грома.

— Убийство полицейского… — Шериф облизал пересохшие губы, взглянул на Моллисона и повторил эти слова шепотом: — Убийство полицейского! В Англии за это вешают, не так ли, судья?

Последний к тому времени уже, кажется, вновь обрел утраченное было равновесие.

— В компетенцию нашего суда не входит…

— Воды!

Это был мой голос, но даже в моих ушах он прозвучал не более чем утробный хрип. Я наклонился вперед, слегка пошатываясь и опираясь одной рукой о барьер, а другой прикладывая к лицу носовой платок. У меня было достаточно времени, чтобы составить в уме точный план действий, и мой вид, как я надеялся, производил нужное впечатление.

— Я… мне кажется, я умираю… Неужели… неужели здесь нет воды?

— Воды? — В тоне судьи прозвучали одновременно и нетерпение, и сочувствие. — Боюсь, что…

— Вон там, — простонал я, едва заметно махнув рукой в пространство позади охранявшего меня полицейского офицера. — Умоляю…

Полицейский обернулся — я был бы очень удивлен, если бы он этого не сделал, — и в то же мгновение я, изогнувшись, ударил его левой рукой пониже пояса. Попади я тремя дюймами выше по тяжелой медной пряжке его ремня, то мне пришлось бы заказывать себе где-нибудь новые костяшки пальцев. Еще не успел замереть крик в тишине потрясенного зала, а я уже оттолкнул его как раз в тот момент, когда он собирался упасть, выхватил из его кобуры «кольт» и наставил его на зал. И все это еще до того, как полицейский, кашляя и задыхаясь, успел грохнуться на дощатый пол.

Я быстро окинул взглядом весь зал. Человек с переломленным носом уставился на меня с той степенью изумления, какую только могли выразить грубые черты его лица: нижняя челюсть отвалилась, а огрызок сигары неправдоподобно повис на нижней губе. Девушка с темно-русыми волосами наклонилась вперед, глаза ее были испуганными, а рука прижата ко рту. Судья перестал быть судьей и превратился в своё восковое изображение, только что вышедшее из-под руки скульптора. Клерк, репортер и дежурный у двери остолбенели, а школьницы и их наставница, старая дама, продолжали таращить глаза. Однако любопытство на их лицах сменилось страхом. У той, что сидела ко мне ближе всех, брови полезли на лоб, а губы задрожали — казалось, что она вот-вот заплачет или закричит. В душе я понадеялся, что она все-таки не закричит, но в следующее мгновение я уже понял, что это не имеет никакого значения, так как в самые ближайшие минуты в зале все равно воцарится невообразимый шум. К тому же шериф вовсе не был так беззащитен, как я думал вначале: он уже вынимал пистолет.