Шрифт:
— Успокойся, брат, только рация.
— Слава Богу! Будем надеяться, что на этом все неприятности закончатся.
— Не беспокойся. Кроме того, у нас теперь есть сторожевой пес: уже полчаса, как нас сопровождает американский военный самолет. Должно быть, из Баракквилла радировали, чтобы нам дали охрану. — Питер сухо рассмеялся. — В конце концов, американцы заинтересованы в грузе, что у нас на борту…
— Что за самолет? — Я был озадачен. Нужно быть превосходным пилотом, чтобы без всяких указаний по радио найти над Мексиканским заливом в двухстах или трехстах милях от берега летящий самолет. — Вас об этом предупредили?
— Нет, но не беспокойся. Вполне нормальный самолет. Все в порядке — мы только что с ним переговорили. Там знают все и о нас, и о нашем грузе. Старый мустанг, оборудованный для дальних полетов. Не хуже реактивного.
— Понятно! Ваш курс?
— 040.
— Где находишься?
Он что-то ответил, но я не разобрал, усилились помехи.
— Повтори, пожалуйста!
— Берри как раз определяет местоположение. Он был слишком занят починкой рации и перестал следить. — Пауза. — Он просит две минуты.
— Дай мне Элизабет.
— Пожалуйста.
Снова пауза, затем — голос, который был для меня дороже всего на свете:
— Хелло, родной мой! Прости, что напугали тебя! — Это был голос Элизабет, и слова, которые она сказала, были как раз типичны для нее: она, видите ли, просит прощения за то, что напугали меня, а о себе ни слова.
— С тобой все в порядке? Ты уверена, что у тебя…
— Конечно. — Голос ее тоже звучал слабо, издалека, но в нем звучали присущие ей жизнерадостность и бодрость. — И мы уже почти долетели. Я уже вижу огни на берегу…
Мгновение тишины, а потом едва слышимый шепот:
— Я очень люблю тебя, дорогой. Любила всегда, люблю постоянно, буду любить вечно.
Счастливый и успокоенный, я откинулся на спинку стула, испытывая, наконец, чувство огромного облегчения, но в следующую секунду я вскочил на ноги и впился в передатчик — я услышал внезапное восклицание Элизабет, а сразу же вслед за ним — резкий и отчаянный голос Пита:
— Они пикируют на нас! Этот подлец пикирует на нас! Открыл огонь из всех орудий! Направляется прямо на…
Голос прервался, перейдя в какой-то прерывистый и всхлипывающий стон, стон, сквозь который донесся пронзительный женский крик; крик, полный муки…
И в то же мгновение я услышал оглушительное стаккато рвущихся снарядов, от которого затрещали наушники у меня на голове. Это длилось всего две секунды, если не меньше. Затем все стихло. Никаких взрывов, никаких стонов, никаких криков. Ничего.
Две секунды. Только две секунды. Но эти две секунды лишили меня всего, что было мне дорого в жизни. Две секунды, которые оставили меня совсем одного в этом пустом, бесприютном и бессмысленном мире.
Моя красная роза побелела.
Глава 1
Не могу сказать, каким я ожидал увидеть человека, сидевшего сейчас на возвышении за столом полированного красного дерева. Думаю, подсознательно я ожидал, что он будет соответствовать тем образам, которые складывались у меня под влиянием книг и кинофильмов в те далекие уже дни, когда я находил для них время. Я привык считать, что в юго-восточной части Соединенных Штатов окружные судьи отличаются друг от друга только конституцией — одни тонкие, жилистые и сухопарые, другие — с тройным подбородком и соответствующей фигурой, и это все! Любое другое отступление от нормы было просто немыслимо. Судья — непременно человек пожилой, в помятой белой куртке, когда-то белой сорочке, галстук — шнурком, на голове — сдвинутая на затылок панама с цветной лентой, лицо обычно красное, нос фиолетового оттенка, на свисающих кончиках серебристо-белых марктвеновских усов — следы бурбона, или коньяка с сахаром или мятой, или чего-нибудь еще, что они там еще пили. Взгляд отрешенный, манеры аристократические, нравственные принципы высокие, а умственное развитие умеренное.
Судья Моллисон совершенно разочаровал меня. Он не обладал ни одной из указанных характеристик, за исключением, пожалуй, нравственных принципов, да и те он держал при себе, не выставляя напоказ. Он был молод, чисто выбрит, безукоризненно одет. На нем был добротно сшитый светло-серый костюм из легкой тонкой шерсти и ультраконсервативный галстук. Что же касается коньяка с сахаром и мятой, то вряд ли он хоть раз взглянул в сторону бара — разве только соображая в уме, каким образом он мог бы добиться его закрытия. Выглядел он благодушным, но на самом деле таковым не был; он выглядел умным и таковым был. Ум его был острым, как игла. Вот и сейчас он пришпилил меня этой острой иглой своего ума и наблюдал, как я извиваюсь, с бесстрастным выражением, которое мне лично весьма не нравилось.
— Итак, мы ждем ответа, мистер… ммм… Крайслер, — сказал он мягко. Он не сказал прямо, что он не верит, будто мое имя действительно Крайслер, но если кто-либо из присутствующих в зале не уловил этого из его тона, то ему лучше было бы остаться дома. Конечно, стайка круглоглазых школьниц, которые мужественно зарабатывали свои отметки по курсу социальных наук, отважившись проникнуть в эту атмосферу греха, порока и грязи, прекрасно его поняли. Поняла его и темно-русая девушка с грустными глазами, тихо сидевшая в первом ряду; даже огромный, черный, похожий на обезьяну тип в четвертом ряду, видимо, уловил смысл его скрытого намека. По крайней мере, его сломанный нос под узкой полоской лба между бровями и шапкой волос как будто дрогнул. Правда, может быть, виной тому были мухи, в зале суда их было великое множество. Глядя на этого типа, я кисло подумал, что если внешность действительно является отражением характера, то не мне, а именно этому человеку следовало бы сидеть на месте обвиняемого. Я снова повернулся к судье.