Нашел и хорошую позицию. Там в стене была дверь, служебный вход в магазин. Закрыта на висячий замок, но это пустяки. В кармане замечательный швейцарский ножик с причиндалами на все случаи жизни. Покрутил шильцем, повертел штопором — клик, бряк, сезам открылся.

Внутри была еще одна дверь, тоже запертая, но дальше Абрамову было уже не нужно.

Он остался в закутке. Наружу смотрел через щель. Кто войдет в подворотню с улицы, будет отлично виден.

Приготовился к долгому ожиданию, но это ничего. Подпольное существование научило Абрамова относиться к пассивности как к роскоши. Умному человеку наедине с собой скучно не бывает.

Сначала размышлял про смешное, похмыкивал. Такой крупный руководитель — целый зав Международным отделом связи, ответсотрудник третьей категории — торчит, как последний поц, в пыльной норе, трудится «мышкой-наружкой», как шутят в агентуре. Ничего, партия борется с комчванством и комчинушеством, учит быть по-ленински скромным, не отрываться от народных масс.

Потом позволил себе помечтать. О том, как Зиновьев свалит Сталина и можно будет не бояться, что загремишь вместе с соколом-буревестником в пропасть. ГэЗэ, конечно, не угомонится, ему подавай революцию в мировом масштабе, однако, если положение прочное и бояться нечего, можно заболеть чем-нибудь хроническим, но не смертельным. Например, что-то нервное. Поди проверь, а с таким диагнозом на посту начальника ОМС оставаться нельзя. И уйти с почетом, с сочувствием от начальства на какую-нибудь славную тихую должность. Кафедра в коминтерновском университете, а? Лекции, семинары, конференции.

Фантазия, увы, была несбыточная, но сладостная. Улыбаясь, Абрамов воображал всякое приятное: воскресные прогулки с семьей, дачное катание на лодке, поход по грибы-ягоды. Вдруг пришло в голову. Господи, да всё это у тебя было бы, если б ты в шестнадцать лет не начал декламировать «Песнь о буревестнике». Построил себе счастливое будущее, идиот?

Около полуночи (Абрамов сидел на своем наблюдательном пункте уже два часа) с улицы наконец кто-то вошел. Двое. Почему-то остановились, словно заколебавшись. Двинулись дальше, попали в круг света. Милиционеры.

Абрамов прикрыл щель. Раздался скрип.

— Замка на двери нет, — раздался хрипловатый голос. — А ну кто там? Выходи!

Выругавшись про себя, Абрамов вышел, заранее вытягивая из кармана мандат и прикидывая, как припугнуть милиционеров, чтобы помалкивали о встрече.

Один вскинул руку с наганом.

— Не двигайся! Положу! Кто такой? Документ есть?

Второй сделал шаг в сторону, напружинился.

— Спокойно, товарищи, спокойно. Мандат достаю. Я из ГПУ, на оперзадании.

— Покажь, — велел тот, что без нагана. Протянул руку.

Поглядев на запястье, Абрамов выронил мандат и коротким ударом, без замаха, вмазал милиционеру в подбородок. Скакнул вбок, чтоб увернуться от пули. Кинулся к выходу из подворотни. Понесся по улице.

Сзади загрохотали сапоги. Дах! Дах! Над головой дважды просвистело. Потом — тоже два раза, но тише и суше — прогремели еще два выстрела. Крик. Стон. Звук падения двух тел.

Обернувшись, Абрамов увидел, что милиционеры лежат на асфальте. Один ничком, второй навзничь. От стены дома отделилась узкая фигура.

— Тебя не зацепило? — спросила Корина.

— Цел, — ответил он. — Ты откуда взялась?

— Давно тут. Сообразила, где ты засел. Присматривала.

— А Ривкинд? Он что, без охраны?!

— Почему без охраны. Наши отдельские пасут. Я заехала на Приморский, взяла трех ребят. Оставила их на Ольгиевской, и сразу сюда.

— Зачем?

— Так я тебе и дам одному ночью чалиться около бандитского гадюшника, — ворчливо проговорила Зинаида.

— Погоди… Ты же не брала из Москвы оружия!

— Какое это оружие?

Она пренебрежительно махнула «бульдогом». Из короткого дула еще тянулся дым.

— Почему ты удирал от милицейского патруля? И почему они по тебе стреляли?

— Протягивает он руку за документом. Манжет засучился, а там — гляди…

Абрамов присел. Приподнял руку мертвеца, задрал манжет выше, показал татуировку: сердце, пронзенное ножом.

— Это бандитский знак. Милиционеры — ряженые. Понимаешь, что это значит?

Она присвистнула.

— Они не бухгалтера, они меня решили убрать… Эти люди еще серьезней, чем мы с тобой думали. Вопрос только, откуда они узнали, что я буду здесь караулить Голосовкера? И почему они не грохнули меня сразу, а потребовали документ?

— Чтоб не уложить вместо тебя случайного человека, — ответила Корина только на второй вопрос. — Обстоятельные.

Абрамов потер татуировку на мертвой руке, еще теплой. Покачал головой.

— Давай-ка уносить ноги, — сказал, распрямляясь. — Пока настоящие милиционеры не нагрянули. Шуму-то было много.