— Надолго, — без паузы ответила Инна и вдруг поняла: она не лжёт.

Возвращаясь с пакетами — соль, хлеб, спички, молоко в мягком пакете и внезапно взявшийся там же букет — недорогих, но отчаянно пахнущих астр — Инна заметила у забора двоих. Артём опирался на перекладину, как на поручень на корабле. Данила сидел на крайней штакетине, как будто та была создана, чтобы держать именно его.

— Помощь нужна? — спросил Данила.

— Нужна — руки из плеч и голова на плечах, — отозвалась Инна. — Остальное можно купить.

— С этим у тебя в порядке, — сказал Артём. — Мы пришли предложить доски. Крыша у тебя просела.

— Доски — это хорошо, — Инна поставила пакеты на крыльцо. — Но сначала — чай. Я гостеприимная, просто очень занятой вид делаю.

— Чай — это правильно, — одобрил Данила. — Но ты учти: мы чай пьём много.

— Тогда поставлю два чайника.

Она делала чай, и всё было так спокойно и человечески, что даже стало немного обидно: а где же тайна? Где опасность? Вода закипала, банки на полке качались от прохода, Данила неловко раздвигал плечи, чтобы не задеть сушащиеся травы, Артём аккуратно снял ботинки у входа, как будто боялся потревожить дом.

— Это у тебя что? — Артём кивнул на тетрадь.

— Бабушкина. «Гречка с тушёнкой на холодный ветер», — улыбнулась Инна. — А ещё «Солёные грузди на терпеливую компанию».

— Мы терпеливые, — сказал Данила. — Но грузди — это позже.

Они пили чай. Ничего особенного: простая жестяная банка с индийским крупнолистовым, кипяток, щепоть мяты. Но вкус получился такой, что захотелось нарисовать слово «чай» на воздухе и долго на него смотреть. Разговор тоже был простым: про дорогу, про колонку, про то, что гриб в этом году пошёл не там, где обычно. Но под простотой жило другое — осторожное, как зверь у кромки леса.

— Ты вчера не испугалась, — вдруг сказал Артём. — Ночью.

— А чего бояться? — Инна сделала вид, что не понимает. — Ветер, трава, шаги. У вас тут звук ходит, как человек, — тихо, но точно.

— У нас тут много кто ходит, — Данила поставил чашку. — Много кто живёт. И у каждого свой характер.

— И полосы, — сказала Инна, сама удивившись, как легко слетело слово.

Данила поднял взгляд. Артём не двинулся, но воздух вокруг него чуть притянулся, как перед грозой.

— Полосы, — повторил Данила. — Кто тебе сказал?

— Бабушка. В записке.

Тишина, короткая, как вдох. Потом Артём кивнул — будто принял какую-то внутреннюю заявку.

— Тогда ничего, — сказал он. — Значит, разберёшься.

Инна улыбнулась — неуверенно, но честно. Разберусь. Разве у меня был когда-нибудь выбор?

После ухода соседей наступил тот самый час, когда солнце медленно гасит огонь на крыше и перекладывает его в кроны. Инна решила заняться огородом. Крапива стояла стеной — обидной, колючей. Она надела перчатки, взяла сапёрную лопатку — подарок от друга, который считал, что девушка должна уметь «копать под корень» — и полезла в зелёное море. Земля была тяжёлой, влажной, тёплой. Она дышала, отпускала, принимала, как собеседник, с которым не обязательно говорить.

Пока она выдёргивала мерзкую крапиву с толстым корнем, в голове постепенно распутывались узлы. Свекровь — с её голосом «ты пойми правильно». Семён — с его «я не готов». Тот вечер, когда она поняла, что не будет ни детей, ни «давай подождём, вдруг». Развод. Поезд. Дом. И вот — тёплая земля под ногтями, дзыньканье ветра в жестяном ведре, и пустота внутри, которая впервые за много месяцев была не пустотой, а пространством.

— Жить будем, — сказала она грядке. — Ты и я. Без Семёна. Без «я не готов». Я — готова.

К вечеру у неё получилось два аккуратных «острова» — расчищенных пятна, где земля лежала ровной, мягкой подушкой. Она полила их водой из лейки, и от земли поднялся запах — такой густой, что захотелось его выпить.

В дом она вошла усталая, но довольная — с тем тихим, правильным удовлетворением, которое бывает после честной работы. Печь снова фыркнула приветливо. На ужин — картошка с луком на сковороде, тонкие ломтики — бабушка учила: «Лук не жарь до горечи, держи на огне терпеливо, чтоб сладость отдала», — и стакан молока. Инна ела и улыбалась сама себе. Как смешно: я, человек, который знал меню всех модных кафешек на Измайловском, сижу и радуюсь жареной картошке, как ребёнок.

Ночь снова пришла быстро. В тайге ночь не ползёт — она падает, плотная, тёплая, пахнущая травой. На этот раз Инна легла раньше. И всё равно её выдернул из сна звук — не тот, вчерашний тяжёлый, а другой: лёгкие шаги на крыльце, осторожные, как если бы кто-то проверял, скрипит ли ступенька.

Она не зажигала свет. Поднялась, прошла к двери. Ладони снова защипало. Ногти чутко коснулись дерева, и ей на миг показалось, что она слышит, как по древесным волокнам бежит сок, как в глубине доски шуршит застрявшая когда-то соринка.