Оба посмотрели на неё слишком внимательно. На секунду. Этой секунды хватило, чтобы у неё кольнуло под рёбрами.

— Водятся, — сказал Артём. — Но не там, где их ждут.

— Значит, ждать не буду, — улыбнулась Инна. — Пусть сами приходят знакомиться.

— Лучше не надо, — Данила переступил, глядя ей на руки. — Печь ожогла?

— Пустяки, — она спрятала ладони. — Это печь меня проверила на вшивость. Кажется, я прошла.

— Пройдёшь, — уверенно сказал Артём, будто уже знал. — Спокойной ночи, Инна.

Они ушли так же тихо, как появились. Дорога собрала их шаги в одну длинную линию, и эта линия растворилась в темноте. Инна ещё немного постояла, слушая, как сверчки подбирают нужную тональность, и вернулась в дом.

Они странные, — подумала она, — как будто… Она остановилась, пытаясь поймать мысль. Как будто знают обо мне больше, чем я сама.

Она закрыла на крючок дверь, потушила лампу в кухне, оставила только ночник — маленькую стеклянную банку с светлячковым, тёплым светом. Легла, натянула одеяло до подбородка. И вдруг поняла: не страшно. Даже хорошо. Даже правильно — как вписаться буквой в слово, к которому тебя не учили, но ты его всегда знал.

Сон пришёл не сразу. Сначала были полуобразы: бабушкины руки, пахнущие хлебом и можжевеловым дымом; серая кошка, которой не было; дорога, уходящая в лес, и полосы — то ли тени от веток, то ли следы чьих-то шагов. Потом, когда окно стало совершенно чёрным и только изредка по нему пробегала чужая тень — может, облако, — Инна услышала звук. Низкий, глухой, как будто земля под домом вздохнула.

Она села. Сердце ударило в горло. Звук повторился — уже ближе. Словно кто-то большой и тяжёлый прошёл по двору, задев мохнатым боком штакетник. Одеяло соскользнуло на пол.

Идиотка, — сказала она себе. — Сидишь в ночной сорочке, как героиня дешёвой мелодрамы, и думаешь: «кто там?» А там — енот или сосед.

Но ноги сами потащили её к окну. Внутри будто щёлкнуло — раз, другой, третий — как в старой магнитоле, когда находишь нужную волну. Мир стал резче, как будто кто-то подкрутил фокус: она различала шорохи отдельно, знала, где скребётся мышь, где капает вода в ведре, где бьётся о стекло случайная бабочка. И ещё — слышала дыхание. Чужое. Густое, тяжёлое, медленное.

На дворе было темно, но глаза быстро привыкли. Тропа от калитки к крыльцу — полосатая: светлые лоскутки лунного света и чёрные, густые тени от яблони. И по этой полосатой тропе медленно, не спеша, шёл силуэт. Большой. Невероятно мягкий в движении. Силуэт остановился возле ступенек, поднял голову. Инне показалось, что он смотрит прямо в неё. Зрачки — две узкие прорези.

Она не закричала. Вместо этого ладони внезапно защипало — будто по коже побежали искры. Ногти потяжелели, воздух стал в вязью, в которой можно было жить, как в воде. «Полосы, внучка, у нас у всех есть», — всплыло бабушкино. Инна сделала шаг назад, сглотнула.

Силуэт неподвижно стоял у крыльца. Потом — почти неслышно — фыркнул. Развернулся так, что трава только качнулась, и с той же мягкой уверенностью пошёл назад, к калитке. Когда он ступил на дорожку, лунный свет залёг на его спину, и Инна ясно увидела полосы — тёмные, глубокие, как прорези в дымчатом золоте.

Она выдохнула. Мир вернулся на место.

Утром всё казалось сном. Почти. Исчезнувшая с подоконника яблочная кожура — она оставила её вечером — теперь лежала на крыльце, аккуратно разорванная на мелкие кусочки. На ступеньке — след. Не очень чёткий, но большой, с мощной подушкой и четырьмя овалами пальцев. Инна положила рядом свою ладонь. След был больше. Гораздо.

— Ну здравствуй, сосед, — сказала она следу. — Надеюсь, ты не вегетарианец.

Колонка выдала ей холодной воды; лицо снова ожило. Пока она умывалась, у забора тихонько покашляли.

— Доброе утро, — сказала Фрося. — Спалось?

— Спалось, — Инна задумчиво посмотрела на след. — Сны хорошие снились. Про кота… большого.

— Коты у нас разные бывают, — Фрося поправила платок. — Ты в магазин сходи. Соль, хлеб, спички возьми. А то печь обидится.

— Печь у вас характерная, — улыбнулась Инна. — Вчера меня допрашивала.

— Печь — как женщина, — хмыкнула Фрося. — Любит, когда её просят, а не приказывают.

Магазин оказался комнатой с низким потолком, двумя холодильниками, из которых один морозил так, что на его стенках выросли сталактиты, а второй просто стоял для красоты, и прилавком, уставленным банками — от сгущёнки до помидоров. Над кассой висела объявление: «В долг — только по большим праздникам и если совесть позволяет». Продавщицу звали Вера, и она задавала вопросы так, словно проверяла документы на ввоз человека в собственную жизнь: откуда, зачем, надолго ли.