Пилот заметил, что волосы Там струятся по спине так же, как и у его дочери Дианы, которую он убаюкивал несколько месяцев, дней, часов тому назад.

Пилот увидел внизу живую жизнь. Летательный аппарат спустился, Там извлекли из горы трупов, омытых светом. Мужчина поднял ее, дернув за мокрую блузку, покрытую несмываемыми узорами. А потом, всей душой стремясь ее спасти, по вертикали поднялся в небо.

Пилот дал ей шанс на жизнь. Он и себе дал шанс на жизнь — на ту, которая ждала его после войны, после Май-Лэ, Там, после возвращения к своим.

СОЛДАТ И ВОЕННАЯ МАШИНА

КОГДА СОЛДАТ, застреливший кормилицу и ее родных, вернулся к мирной жизни, он рассказывал одновременно и с отрешенностью, и с воодушевлением о том, как уцелел, оказавшись в двух шагах от змей, яд которых убивает на месте, о том, как взорвалась граната, привязанная к вражескому знамени, которое он хотел взять себе на память, когда их батальон занял деревню. В нем проснулось высокомерие человека, который по ходу выполнения боевого задания не раз оказывался на грани смерти, которого через несколько секунд могли уничтожить и для которого каждый глоток воздуха мог стать последним вздохом. Он женился, воспитывал своего ребенка уверенно и непринужденно — до того дня, когда сыну его попала в голову шальная пуля, когда он бежал за своей собакой. С тех пор бывший солдат неподвижно сидит в своем кресле по четырнадцать часов в день и трясется всем телом — не помогают никакие лекарства. Спать он боится, потому что на внутренней стороне век запечатлелся труп женщины, который он перевернул на спину. Стоит закрыть глаза — и он вновь впадает в панику при виде размозженной головки ребенка, приникшего к материнской груди. О последующих жертвах он вообще ничего не помнит. Он прицелился и, открыв глаза, выстрелил из своей М16 в первых двух обреченных среди моря других смертей. Он всех их похоронил, а потом похоронил и себя в крепком алкоголе — до похорон своего сына.

Когда рамка с фотографией мальчика упала на пол, разбившееся стекло отправило его обратно к той черте, у которой он стал роботом, — в тот миг в голове у него заработала машина и завращалось по кругу одно-единственное слово: kill [35] . Он запретил жене покупать новую рамку. С того момента, когда он уселся в кресло рядом с покалеченной фотографией, он начал травить сам себя, глотая каждый день по двадцать таблеток, мечтая наконец уйти, вновь обрести своего сына, встать на колени перед той женщиной и ее младенцем — живыми. И тогда время пошло бы вспять, вернуло себе чистоту, возвратилось к моменту сотворения мира.

Там могла бы в точности описать, как солдаты запихивали тузы пик под ремешки своих касок, описать закатанные до локтя рукава, брюки, заправленные в ботинки. Но при этом она не могла вспомнить их лица. Возможно, у военной машины и вовсе нет человеческого лица.

ТАМ, ПИЛОТ И НЕБО

В ЕЕ ВОСПОМИНАНИЯХ только один солдат походил на человека. У него были круглые щеки и нежная кожа. Когда американский пилот поднял ее за блузку, за спиной у нее оказалось небо. Незримая рука с головокружительной скоростью выхватила ее из кровавой бани, отделила от соотечественников, от ее истории. В полете она осознала не только то, что жива, но и что сейчас дотронется до неба благодаря этому солдату со щеками столь же румяными, как и у ее отца Александра.

ТАМ И СЕСТРЫ

ОНА НЕ МОГЛА С ТОЧНОСТЬЮ сказать, в какой момент вернулась на землю и оказалась в руках у сестер-сиделок — женщин, что верны своему Богу и жизнь свою посвятили тем, кто лишился корней.

Три года Там подрастала под их опекой, слушая беззаботный смех сирот, которым уже нечего было больше терять.

ТАМ И МАДАМ НАОМИ

11 ЯНВАРЯ 1973 ГОДА сестры попросили Там отвезти одного из сирот в Сайгон и передать там приемным родителям. Путешествие, которое должно было уложиться в двое суток, затянулось из-за задержки рейсов, зимнего ненастья и новой тактики ведения войны. Там спала, обнимая ребенка со спины, на полу в сайгонском приюте, основанном мадам Наоми. Новые младенцы поступали туда ежедневно — через входную дверь, боковое окно, по соседней улочке, чаще уже в темноте, но случалось и при свете дня, когда пот затмевает зрение. Там задержалась в приюте еще на неделю. Не вздохнув и глазом не моргнув, она взялась за работу: тут же погрузила руки в огромный бак с мыльной водой, полный детских трусиков и квадратных лоскутков, — их складывали треугольниками и использовали вместо подгузников. Она смахивала пыль с циновок и намывала полы, так, как это делала ее кормилица, от краев к центру.

Поскольку Там успела поучиться в лицее, столичная сутолока и стремительный темп жизни не были ей в новинку. Вот почему именно ее мадам Наоми и отправила в отель с заданием забрать банку молочного порошка, пожертвование благотворителей-американцев. Там знать не знала, что в тот день входит в дверь штаб-квартиры ЦРУ и что в холле мужчины в галстуках пытаются заставить замолчать пилота с румяными щеками.

ПИЛОТ И ЕГО РОДИНА

КОГДА ТРЕМЯ ГОДАМИ раньше пилот решил свеситься вниз из открытой двери, чтобы вытащить из оврага девочку-подростка, он продемонстрировал, что готов открыть огонь по товарищам по оружию или пасть от их пули. Впоследствии, уже на родине, армейская семья, компатриоты и политические наставники упрекали его в том, что он пошел против своих личных ценностей и долга перед собственной страной. Его поступок представил добро злом, смешал в одну кучу силу и невинность. Обвинение и развернувшиеся потом дискуссии и дебаты ввергли пилота в коловращение света и тьмы, откуда не вырвешься.

И только теперь, в холле гостиницы, которой пользовалось ЦРУ, на него снизошла благодать: он увидел скромное серое платьице Там, такое же, как и у сестер из приюта, но с вышивкой на воротничке.

ПИЛОТ И ТАМ В САЙГОНЕ

ПИЛОТ И ТАМ НЕ узнали друг друга. Однако взгляды их встретились. И его вдруг так к ней потянуло, что он решился прервать дискуссию с людьми в галстуках и подойти к ней. В тот же вечер он пришел к ней в приют, пришел и завтра, и послезавтра.

Он уговорил ее остаться в Сайгоне, дождаться его в Сайгоне, полюбить его в Сайгоне. Снял ей квартирку в самом сердце города, рядом с центральным рынком Бен Тхань, рядом с президентским дворцом, с отелями, подальше от полей сражений, подальше от самого себя. Пилот и девушка провели три дня и три ночи, предаваясь любви.

В первую ночь пилот отвел в сторону волосы Там и стал ласкать ее левое ухо. Увидел, что на нем нет мочки, ему вспомнилась мочка, оторванная наполовину, которая упала ему в руку после того, как он вскинул на спину ту девочку в вертолете. Потом он всю ночь просил у нее прощения, а она просила у него любви. И когда взгляд его встретился со взглядом Там, бушевавший в нем разлад между человеком и солдатом утих. Он наконец-то понял, что не зря бросил вызов человеческому безумию и попытался сохранить то, что еще осталось от невинности. На третий день пилоту нужно было возвращаться на базу. Он уехал. Там ждала его три часа, три дня, три года. Продолжала ждать и потом, но уже не считала ни недель, ни месяцев, ни десятилетий. Ибо три дня с ним стали тремя вечностями, ее вечностями.