Что до Там, ей кормилица не давала грудь. Она вскормила ее, бегая за нею с ложечкой в руке, превращая каждый прием пищи в игру в прятки, в которой участвуют две подружки.

ТАМ И ЛИЦЕЙ

ПОКА ОНИ ЖИЛИ В МАЙ-ЛЭ, кормилица возила Там за много километров на велосипеде, чтобы та могла брать уроки игры на пианино. Она раз за разом штопала свои панталоны, но только в самых крайних случаях открывала книжку, заполненную монетами и слитками: ее она сумела спасти при побеге. Днем она твердила Там, что нужно ходить в школу и учиться; по ночам прятала ее от любопытных взглядов, укладывая спать между собой и бабушкой.

Уважая волю Александра и Маи, кормилица прибегла к помощи сотрудников местной системы образования — вместе они заполнили документы, дававшие Там право на сдачу экзаменов в самую престижную школу Сайгона. Лицей имени Зя Лонга сумел пережить переезды, оккупацию и метаморфозы собственной миссии, сохранив при этом репутацию. На момент его основания в начале XX века — тогда он еще назывался Колледжем для девочек туземок — все занятия велись только на французском, за исключением двух уроков вьетнамской литературы в неделю. Несколько десятилетий спустя вьетнамский язык все-таки сумел проникнуть в учебный процесс, а за ним вскоре последовал и английский. В лицей зачисляли лишь десять процентов из тысяч девочек, приезжавших со всех концов страны сдавать вступительный экзамен. Таким высоким конкурс был потому, что с дипломом об окончании лицея можно было удачно выйти замуж, получить хорошую работу, а то и вовсе стать революционеркой.

Кормилица считала, что Там должна перебраться из Май-Лэ в большой город, Сайгон, где перед ней открывались самые разные возможности, в отличие от деревни, где нужно было пригибаться и горбиться, чтобы дурные слова, сорвавшиеся с дурных языков, пролетели мимо.

Накануне долгого пути, который им предстояло проделать на автобусе, кормилица не спала всю ночь, отгоняя москитов и освежая Там — осторожно поводя веером у нее вдоль спины; когда девочка проснулась, ее уже ждал banh mi из свиной колбасы, огурца и кориандра. Кроме того, кормилица приготовила миски клейкого риса со свежим арахисом, которые завернула в листья банана, а потом упаковала сушеную каракатицу — подарок хозяину трактира в Сайгоне, бывшему работнику с плантации.

Улицу за лицеем запрудили матери, тетки, женщины. Все два дня, пока проходил экзамен, кормилица исступленно перебирала пальцами бусины на своих четках. Было совершенно очевидно, что ни Господь, ни Будда не смогут откликнуться на молитвы всех, кто дожидался на тротуаре: их было в сто раз больше, чем мест в лицее. Поэтому кормилица взывала о помощи к душе Маи, которая знала все ответы на экзаменационные вопросы, поскольку сама в свое время прошла это испытание.

Когда имя Там появилось в списке зачисленных в лицей, кормилица окончательно уверилась в том, что Маи продолжает и с небес оберегать свою дочь.

ФРАНЦИЯ

ВОЗДЕЛЫВАЯ ВЬЕТНАМСКУЮ ЗЕМЛЮ, Франция бросила туда свое семя. И пустила крепкие корни — вьетнамцы и по сей день используют в обиходе добрую сотню французских слов, сами того не сознавая:

Все эти слова вписаны во вьетнамскую повседневность. Взамен французы-колонизаторы обзавелись рядом вьетнамских слов. Их они произносили по законам своего языка, а порой еще и насыщали вторым, новым смыслом. «Con gai», например, теперь значило не просто «девочка», но еще и «проститутка». Прежде всего проститутка. Только проститутка.

После рождения Там Александр никогда больше не произносил слова «con gai», хотя она и была девочкой. Потому что она была его собственной, его родной девочкой.

КОРМИЛИЦА И ТАМ В САЙГОНЕ

В ПАМЯТЬ о любви между Маи и Александром кормилица перебралась в Сайгон, чтобы заботиться о Там как мать, вернее, вместо матери. Каждый день после уроков она готовила Там стакан свежего сока со льдом. Другие стали ей подражать, полагая, что именно благодаря витаминам из rau ma девочка и получает отличные оценки. А кормилице напиток из сока сахарного тростника нравился именно из-за слова «ма», означающего маму. Ей хотелось, чтобы Там ежедневно слышала слово «ма». Обряд этот выполнялся неукоснительно по ходу всего первого года ее обучения в лицее. Золотые слитки продавали по мере необходимости — начиная с оплаты аренды дряхлой халупы два метра на пять, затиснутой между двумя новыми зданиями, и заканчивая баночками фиолетовых чернил, а ведь были еще и нижнее белье, и четыре закалки, которыми Там скрепляла на уроках свои прекрасные волосы.

Оставшиеся слитки кормилица держала в двух карманах из двойного слоя материи, подшитых к белой хлопковой блузке, — ее она носила под другой блузкой, с длинными рукавами: когда-то блузка была цвета красного вина, но выцвела на солнце. Накрыв голову старой конической панамой, кормилица проскальзывала на улицах мимо воров, злодеев и зевак — этакая тень без души, без истории. Без нее городские волки сожрали бы Там с потрохами. Хоть девочка и носила белую школьную форму, такую же, как и все лицеистки, хотя и заплетала волосы в две косы, как почти все школьницы ее возраста, сияние ее кожи ослепляло даже самый пресыщенный взор. По счастью, Там ходила, развернув плечи, и это отпугивало тех, кто привык к традиционной красоте, предписывавшей женщинам скромность. Эпоха за эпохой поэты воспевали грацию опущенных плеч. Мода за модой создатели вьетнамской туники настойчиво использовали рукав реглан, который выкраивается из одного куска ткани от шеи до подмышки, скрадывая форму плеч. В результате чужакам сложно было оценить силу плеч, легко державших тяжелое коромысло, равно годившихся для переноски кастрюль и кирпичей на рынок, не говоря уж о стекле и металле от снарядов для сдачи в утиль.