Братья крякнули и вновь взялись за гуж: будет же стыд и позор, ежели не сдюжат. Никогда еще не случалось им обнаружить свою слабость, «да еще и у всех на глазах, сечешь, Ике?» — сетовал павший духом Рикардо.

— Позвольте вам помочь, — послышался хриплый голос, дошедший до них бог знает из какого промерзлого места.

Это был садовник.

Лусио Росас споро и невозмутимо выступил вперед, наклонился над телом, вцепился в него, одной ручищей поднял и закинул себе за спину.

Ике почудилось, что дядюшка Хесус в ужасе приоткрыл глаз, однако остался неподвижным: скорее мертв, чем жив. И степенной процессией — Лусио с мертвецом на плече и два брата в арьергарде — они направились в гараж. Садовник сгрузил тело на заднее сиденье фургона и обернулся к братьям.

— Готово, — объявил он.

— Лусио, — обратился к нему Ике, — а тебе есть чем заняться? У меня тут идея проклюнулась.

— Никаких особых занятий, сеньор. Я полностью свободен.

— Поехали с нами, Лусио, поможешь нам его оприходовать.

Из машины послышался какой-то шум, будто что-то там зашевелилось: не мертвец ли? Ну да, конечно, мертвец, причем этот мертвец подслушивал.

Два брата дружно плюхнулись на передние сиденья. На заднее уселся садовник Лусио, положив голову Хесуса себе на колени. В гараже гулко зафырчал мотор «форда», пространство наполнилось черным горьким дымом, а донья Хуана собственной персоной широко распахнула ворота навстречу лучезарному утру; она сияла улыбкой, явно помолодев; «увезите его куда подальше, — восклицала она сквозь зубы, — отправьте его в преисподнюю».

Двадцать лет назад, в 1950-м, садовником Лусио Росас еще не был, а был продавцом блендеров «Остер» — из тех, что с товаром по домам ходят.

Кроме супруги, на которой тогда он только-только женился, у него имелось еще два увлечения: разведение лекарственных растений, с которыми он вел разговоры, и охота — время от времени со стареньким ружьишком на плече и в соломенной, как у гнома, шляпе он отправлялся в холмы. Настреляв горлинок, он заводил разговоры и с ними, поскольку беседовать с птицами и растениями казалось ему несколько предпочтительнее, чем толковать с самим собой. Дело было в том, что женился Лусио уже больше года назад, и они с супругой успели, видимо, сказать друг другу абсолютно все, после чего онемели. Оба с удовольствием ходили в кино, особенно им нравились детективы, но, выйдя из зрительного зала, супруги даже не пытались обсудить фильм — настолько сильна была охватившая их немота.

Жили они на третьем этаже доходного дома в одном из районов, заселенных работягами. В те времена за этими домами текла речка с чистой прозрачной водой, тянулись к небу леса, высились голубые холмы. Пение горлиц в чаще леса звало за собой: зоркие птицы, вовсе не легкая добыча, носились зигзагами в небе, кувыркались и выписывали пируэты, летали туда-сюда, взмывали вверх и камнем падали вниз, дразнили. Его не интересовали ни овсянки, ни ласки с землеройками, как не привлекали его внимания ни ястреб, ни дрозды, ни пастушки, ни морские свинки. С горлицами же у него имелось полное взаимопонимание. Увлеченный их крылатым следом, он поднимался на рассвете и бегал за ними по окружающим холмам, влажным и живым. В отличие от леса, Богота пребывала в запустении. Два года назад, когда был убит глава государства, народ, словно река, вышедшая из берегов, не имея никакого разумного начала, могущего направить его хоть в какое-то русло, взялся за поджоги и за пьянку, и город не зализал эти раны и по сей день: куда ни глянь, почерневшие от копоти кирпичи; голос Боготы был стуком страдающего аритмией сердца. Вот отчего уходил бродить по холмам Лусио Росас: чтобы забыть Боготу.

Итак, он отправился на охоту, однако в то утро, раннее утро, на душе у него скребли кошки. Выйдя на лесную полянку, Лусио сел на трухлявый ствол, опустил ружьишко на землю и погрузился в бездонный колодец печали, будто предчувствуя, что добром этот день для него не кончится; когда он станет об этом вспоминать, то сам удивится тому, что в голове его мелькала мысль о грядущем несчастье. Но он не предпринял никаких усилий, чтобы избегнуть предначертанного свыше, никак не сопротивлялся судьбе, не ставил себе целью убить еще одну горлицу — зачем? пусть себе летают, так будет лучше. Он уже по самое горло был сыт этими горлицами; жена его все равно не могла придумать ничего нового, чтобы приготовить такую дичь, и без конца повторяла одно и то же: горлицы в маринаде, суп из горлицы, горлицы жареные и тушеные; он же предпочитал птицу под луковым соусом, но и от этого блюда его уже начинало тошнить. «Оленя бы подстрелить — другое дело», — посетовал он и пошел обратно в свой сонный район.

Лусио с женой и своими растениями жил на третьем этаже четырехэтажного дома, где снимали квартиры разные семьи. Дом был допотопным, из тех, в которых потолки с арабесками и имеется задний вход для лошадей; на каждом этаже было по балкону; как и всякий раз, когда он шел вверх по склизкому склону, Лусио Росас машинально, словно в знак приветствия, поднял голову и поглядел на свой балкон. И вот тут он и обнаружил влезавшего на его балкон грабителя. Лусио не долго раздумывал. Вскинул ружье и прицелился.

Выстрел никого не разбудил: в городе давно привыкли к звукам пальбы. Свидетелей не оказалось, как и возможности доказать, что грабитель был не кто иной, как грабитель. Подстрелен был человек, проживавший в том же районе, некий Хосефито Артеага, сапожник по профессии. Вдова выступила со стороны обвинения: Хосефито был кем угодно, но только не грабителем.

Возражать ей никто не стал, хотя все в округе знали, что Хосефито — вор. Он мог быть по профессии сапожником и вместе с тем вором или вором по профессии, а сапожником в качестве бесплатного приложения. Не единожды случилось Хосефито умыкнуть утюг или прихватить у кого-то стул либо чемодан; люди, судя по всему, его жалели и по причине этой жалости о кражах не сообщали; так что Хосефито Артеага представлялся ни в чем не повинным гражданином, обитателем окраины города. Лусио Росас не имел возможности собрать сумму, запрошенную адвокатом вдовы для возмещения ущерба в ходе досудебного примирения сторон, и перед ним разверзлась пропасть тюремного заключения бог знает на сколько лет. Его немедленно уволили с работы, так что продавцом он уже не был. К несчастью, защищавший его адвокат по назначению стал еще одной дурной новостью, причем наихудшей: с самого начала считая дело проигрышным, он спросил у Лусио, не приходило ли ему в голову, что забравшийся в его дом грабитель — вовсе никакой не грабитель, а любовник его супруги.

— Тогда бы я еще вернее его убил, — сказал Лусио Росас. — Убил бы его дважды, сеньор.

Сказал он это без всякой иронии, с привычной для себя искренностью.

Ответ дошел до ушей адвоката Начо Кайседо, заглянувшего в тюрьму. И Начо Кайседо, на двадцать лет моложе, с большим запасом сочувствия и еще не магистрат, вступил в дело. Слова садовника усладили его слух.

Он безвозмездно взял на себя защиту и с убийственной иронией обнажил в суде малоприглядную действительность жизни района, где даже не из страха, а просто в силу беспечности не нашлось никого, кто, пусть из сострадания или подчинившись капризу, взял бы на себя труд заявить, что покойник есть не что иное, как самый настоящий грабитель, районный воришка. Но в конце концов, заявил Начо в своей речи, это все же оказалось выявлено и подтверждено кое-какими сочувствующими; и точно так же, как в каждой деревне всегда найдется местный дурак, имеется у нее и свой вор; жалость и сострадание к вдове не препятствуют тому, чтобы свершилось правосудие, правосудие же едино и идет единственно верным путем; и хотя в Колумбии правосудие хромает, едва ползет и все никак не может доползти до цели, однако рано или поздно наступит-таки день, когда никто не усомнится: Лусио Росас невиновен, пострадавший как раз он сам — ведь это ему был причинен ущерб, и он, наряду с общественным разбирательством, заслуживает возмещения убытков со стороны государства.