Ике Кастаньеда с младых ногтей питал нездоровую страсть к Франции, ничем, по ее словам, не сдерживаемое идолопоклонство; этим и объяснялся тот факт, что он примчался на юбилей сильно заранее, лелея надежду остаться с ней наедине: в безумии любовной горячки он намеревался безотлагательно просить ее руки. Рикардо, горой стоявший за брата, чувствовал себя обязанным быть, в свою очередь, влюбленным в Лиссабону, вторую дочь супругов Кайседо, застенчивую студентку фельдшерской школы. Будучи конфидентом Ике, Рикардо ходил за братом тенью и оказывал ему всяческое содействие, служа и вестовым, и секретарем, к тому же с благодарностью прислушивался к его советам, весьма ценным, если имеешь в виду и дальше держаться за свое место служащего с белым воротничком и галстуком в министерстве, где он, в точности следуя полученным советам, вступил в профсоюз; Ике убедил его в том, что в таком случае его уже никогда не смогут выкинуть на улицу, что даже самые тупые, самые криворукие не окажутся за порогом, если они члены профсоюза, и прибавил, что хорошо бы им распределить усилия: Ике будет работать под боком у начальства, а Рикардо — среди рабочих лошадок, и так они всегда прикроют друг другу спину, как два разведчика или контрразведчика; прям как в кино — думал про себя увлеченный этой перспективой Рикардо.

Альма Сантакрус появилась в малой гостиной в смятении чувств; она вошла в купальном халате, а на лице ее отражалась такая скорбь, что племянники тотчас же решили, будто кто-то только что отошел в мир иной, наверняка сам магистрат — кто ж еще мог помереть в этой семье с шестью девицами на выданье, не предназначенными в жертву богам? Братья забеспокоились, поскольку без покровительства магистрата жизнь в министерстве легкой для них уже не будет. Услышав о причине скорби тетки, оба дружно, с явным облегчением расхохотались: речь идет всего-то о Доходяге; так что нужно сделать? Они с нетерпением, хотя и с некоторым опасением, слушали свою тетушку, вспыльчивый нрав которой давно уже стал притчей во языцех. Тетушка Альма, столь же щедрая, сколь и самовластная, выглядела огорченной не на шутку. И они пытались выловить хоть мало-мальский смысл в ее словах, какими бы они ни казались абсурдными:

— Хесус заявил в кухне, что сейчас помрет, и теперь то ли спит, то ли лежит мертвый у печки. Или притворяется мертвым, а сам спит, с ним никогда толком не знаешь, и он собирается остаться здесь, на прием, а с него станется — он и монсеньора Идальго танцевать потащит, за ним не заржавеет. Вот ключи от фургона. Найдете его в кухне; если не послушается, если не проснется, тогда тащите его в гараж, подобру-поздорову или силой, посадите в машину и увезите прочь, как можно дальше от Боготы, ладно, не слишком далеко, но за пределы Боготы — в Чиа или Табио, сами выбирайте, — и снимите ему номер в отеле с пансионом на три дня. Чтобы не смог вернуться в дом сегодня, вот о чем я толкую, и тогда Господь и я сумеем вас отблагодарить.

И она протянула Ике пачку банкнот на расходы. Ике сунул банкноты в карман, но попытался спорить:

— А Самбранито, тетушка? Разве не может его отвезти Самбранито — он же как-никак шофер.

— Но я не хочу, чтобы кто-то знал о таком решении деликатной проблемы; пусть это останется между нами, кровными родственниками. Самбранито поедет на «мерседесе» за Адельфой и Эмператрис, это мои сестры, если ты вдруг запамятовал; кроме того, Адельфа должна быть со своими дочками, трусишка. Тебе что, страшно?

— Мне не бывает страшно, — явно погрустнев, сказал в свою защиту Ике. — Не хочется только на вечеринку опоздать.

— Опоздать? Да вы к обеду вернетесь, ваши тарелки уж вас точно дождутся. Праздник начнется ближе к вечеру, оркестр Сесилио начнет оглушать нас с трех часов дня. Отсюда до Чиа не больше часа пути; прибавим еще час на обратную дорогу — итого два; делов-то — вдохнуть и выдохнуть. Лентяи, дуйте отсюда, хватайте его и везите отсюда с глаз долой.

Сеньора Альма вручила ключи от фургона опечаленному Ике, старшему из братьев Кастаньеда. После чего перекрестила голову каждого, словно благословляя не только эти головы, но и порученное им рискованное предприятие.

Ике и Рикардо помчались в кухню.

Доходяга пребывал на прежнем месте: в позе зародыша, в окружении суетливой прислуги, к тому же под юбками, заметил Ике, пораженный несметным множеством юных девиц в поварских колпаках и фартуках, желавших выяснить, не воскрес ли мертвец, — их воздушные юбки так и летали над покойником, так что провидца Ике озарило не лишенное оснований предположение, будто дядюшка-пройдоха хоть один-то глаз приоткрыл и изучает всевидящим оком то, что ему не по зубам.

— Ну-ка, дядюшка Хесус, — подступился к нему Ике, — пойдемте-ка прогуляемся. Ежели вам нездоровится, то мы доставим вас прямиком к врачу, позвольте вам помочь, ну-ка.

Ответа не последовало.

Ике подхватил его под мышки, Рикардо взял за ноги. Шепоток восхищения пробежал по всей кухне: в первом ряду публики оказались барышни — ротики приоткрыты, глаза распахнуты; чуть подальше — официанты, а за ними — Уриэла с доньей Хуаной и Самбранито. Уриэла хотела выяснить, что именно намерены сотворить кузены с дядюшкой, намеревалась все разузнать, но потихонечку, незаметно для них: с ее точки зрения, Ике и Рикардо представляли собой парочку несусветных клоунов, к тому же влюбленных во Францию и Лиссабону; еще те женишки, подумала она, редкостные уроды.

Невзирая на то, что дядюшку никто не назвал бы толстяком — скорее это был мешок с костями, — не пройдя и трех шагов, братья Кастаньеда обессилели. Как и любой покойник, дядюшка Хесус обмяк и сильно потяжелел. Глаза Хуаны сверкнули насмешкой пополам со скорбью.

— Куда это вы его тащите? — не удержалась она от вопроса.

— В гараж, — буркнул Рикардо, обводя присутствующих взглядом, словно в поисках поддержки.

Шестидесятилетний Самбранито, шофер и мастер на все руки, прикинулся глухим: одно дело — вбить гвоздь, и совсем другое — взвалить на свой горб мертвеца. Официанты стояли столбами: не для этого их нанимали. Донья Хуана вздохнула; ее любопытство не получило удовлетворения: ей хотелось узнать, куда именно его увезут, когда вынесут из дома, в какую такую страну, — потому как пребывала в полной уверенности, что дядюшка Хесус может вернуться откуда угодно.