— Давай, милая, открывай глаза! — словно сквозь толстую вату послышался женский голос. — Вот, умница! Давай еще немного…

Я пыталась открыть глаза, но по ощущениям, на них кто-то положил тяжелые гири. Слабость кружила голову и не давала пошевелить конечностями. Они были словно безвольные отростки. В голове поселилась пустота с разорванными отголосками воспоминаний о маме. Я не могла собрать себя воедино. Ни мысли, ни чувства, ни все вместе. Я даже не могла вспомнить последние моменты своей жизни, перед тем как погрузилась в темноту.

— Привет, Диана! — совсем близко прозвучал мягкий женский голос. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой женщину лет сорока пяти в маске и во всем белом. — Приходи в себя, милая!

— Я умерла? — одними губами прошептала я, и то через силу. Говорить, дышать, моргать и делать все остальное было настолько тяжело, что единственное, чего мне хотелось, так это закрыть глаза и провалиться обратно в темноту.

— Нет, ты не умерла. Ты в клинике. Я твой лечащий врач, Ирина Николаевна. Мы провели небольшую операцию, и теперь твоей жизни ничего не угрожает!

— Операцию? — переспросила я, так и не открывая глаз.

Неужели я и вправду в больнице, а не у Горецкого? А вдруг его вообще не существует и это все мое воображение? Может, я упала, ударилась головой и меня отвезли соседи в больницу, а все остальное — это бред?

Горецкий… В памяти тут же стали вспышками проноситься воспоминания. Гневный взгляд Горецкого. Он, стоящий передо мной голый, и дикая, резкая боль! Нет! Это не бред и не плод воображения! Он пытался меня изнасиловать! Лучше бы этого не вспоминать!

Слезы тут же покатились из глаз, стоило мне вспомнить последние минуты перед тьмой. Свой животный страх и отчаяние! Сердце резко сдавила сильная боль, а дыхание сбилось, предвещая нарастание истерики.

— Ну, ну! Милая, не нужно слез! Все уже хорошо! — говорила врач, вытирая салфеткой мне слезы. — Все позади!

Если бы она только знала, что ничего не позади!

— Где Горецкий? — спросила я, чтобы понять, где находится чудовище.

— Твой муж за дверью. Волнуется. Места себе не находит! — с сочувствием сказала Ирина Николаевна и бросила взгляд на дверь операционной. — Знаешь, он считает себя виноватым. Но его вины здесь нет!

Что?! Что она несет? Его вины нет? Так и хотелось сказать: вы ничего об этом не знаете, чтобы делать выводы! А то, что он волнуется и делает вид, что чувствует вину, всего лишь показушность и лицемерие, не более!

— Такое часто бывает! — продолжила врач, параллельно снимая с меня всякие приборы. — Девичье тело ведь нежное и требует особого подхода, особенно в первый раз. Но даже если это учитывать, можно не избежать разрывов! Практически каждый месяц к нам приезжают девушки, у которых они случаются с их партнерами. Мы аккуратненько зашиваем и все — считай, как новенькие! У тебя, конечно, рана немного больше, но мы ее зашили и обработали! Месяц твоему мужу придется воздержаться от близости с тобой, а потом можно снова пробовать, только уже учитывая все рекомендации! Синяки — вот это, конечно, другое дело. Какой же должна быть страсть, чтобы понаставить столько отметин?

Страсть. Пффф… Мерзость какая! Это была не страсть, а банальная похоть вперемешку с властностью и безнаказанностью! С каждой минутой нашей беседы я стала ощущать нарастающую боль между ног, словно там нет живого места. Бедра болели, как и грудь, и бока. Все, к чему прикасался Горецкий, становилось сплошным синяком. Гореть ему в аду! Тому, что он со мной сделал, нет прощения! Единственное, что грело душу, так это предписание Горецкому воздерживаться от близости! Я надеюсь, он будет соблюдать рекомендацию врача и не станет меня трогать!

— Я все обработала! — сказала Ирина Николаевна, убрав с меня последние приборы, накрыла простыней и, достав из кармана рацию, нажала на нее. — Сейчас тебя отвезут в палату. Ты отдохнешь пару часов и можешь отправляться домой. Рекомендации и назначения я отдам твоему мужу. Ну а мы с тобой увидимся через недельку, на снятии швов.

Через пару минут в операционную зашли две медсестры с каталкой. Переложили меня и отвезли в палату. Горецкого нигде не было, чему я удивилась и обрадовалась. Вот бы не видеть его вовсе! В палате голова окончательно прояснилась. Одна из медсестер помогла мне лечь в постель и укрыла, а затем ушла. Убедившись, что я одна, я привстала на локте и осмотрелась. Палата не из простых. Плазма на стене. Хорошая мебель, не такая, как в наших больницах. За приоткрытой дверью — туалет и ванная комната. В углу на столике живые цветы.

Не успела я лечь обратно, как открылась дверь и вошел Горецкий. Мой палач! Я тут же рухнула на постель и укрылась одеялом под самый подбородок. Он шагал ко мне и не отводил своего противного, высокомерного взгляда. Сволочь!

— Привет, детка! — сказал Горецкий и, подойдя ближе к кровати, сел в кресло, что предусмотрительно стояло рядом. Голос его стал мягче, без былой пылкости и злости. Что же изменилось? — Доктор сказал, тебя можно забрать домой. Я, знаешь… — Горецкий замялся и замолчал, и я даже удивилась такому изменению в его поведении. — Почему ты не сказала, что девственница?