Странное дело, но эти ее слова меня отрезвили. Или я просто уже устал квасить. И устал страдать. Хотя мне долго еще было хреново. Вяло и липко хреново. А с Вероникой мы все равно оказались в постели, где-то через месяц. По большому счету, она меня вытащила из болота, и я был ей за это благодарен. А потом и чувства какие-то прорезались. Не безумная страсть, не вечная любовь, но мне было с ней хорошо. Я просто грелся рядом с ней — веселой, шумной, суетливой, острой на язык.

Она ничем не напоминала Сашу, не внешне, ни характером. Может, поэтому меня к ней и потянуло. И сексом я занимался с ней, а не с призраком, по ее выражению. В постели она тоже была совсем другой.

Через три месяца Вероника сказала, что беременна. По правде, в этом я был не слишком осторожен.

Девочке хотелось семью, детей, вспомнил я мамины слова. А ты… ни пришей ни пристебай. Наверно, она была права. Да, я любил Сашу и хотел быть с ней, но жениться?.. Не сейчас, потом… когда-нибудь. Куда торопиться-то?

— Давай поженимся.

— Ты же не хочешь, — поморщилась Вероника. — Я тебе говорю только для того, чтобы ты знал. Не думай, что собираюсь припереть пузом к стенке. Прекрасно сама рожу и выращу. Вот поэтому и говорила, что секс и работу лучше не смешивать.

— Ник, не говори глупостей, — разозлился я. — Это мой ребенок, с хули сама-то? Не хочешь замуж, так и скажи, а за меня не надо ничего придумывать.

— Ладно, давай. — Она пожала плечами.

Для меня мало что изменилось. Кроме того, что мы жили вместе. Даже когда родился Данька. Мы уже неплохо раскрутились, много ездили, выступали. Вероника работала до самых родов и сразу после, а с Данькой сидела ее мама, которая, кстати, терпеть меня не могла.

Сын сначала казался мне какой-то неведомой зверушкой, инопланетянином. А потом вдруг пробило, и я его по-настоящему полюбил. Но иногда вдруг проскальзывало такое…

А если бы забеременела Саша? Мы относились к предохранению довольно по-раздолбайски, по принципу «я успею» и «сегодня можно». Просто нам повезло. Или… не повезло? Может, тогда мы были бы вместе?

Но со временем и об этом думать перестал.

Все уже случилось. Фарш обратно не провернуть.

— Ветер, хватит прохлаждаться, — зовет меня Витька. — Пошли лабать.

Терпеть не могу, когда они так говорят — лабать, лабух. Лабухи играли на похоронах изначально. Я суеверен. Да и обесценка какая-то.

Продолжаем, поем из последнего диска, который не слишком-то и зашел. Идем к закату? Ничто не вечно.

И тут же из памяти, как сом из омута:

Не смотрю в ее сторону, но чувствую взгляд — постоянно, неотрывно. Растерянность, раздражение кипят во мне, как суп под крышкой. Потому что не знаю, что делать.

Подойти или нет? А если подойти, то что?

И вдруг накрывает каким-то усталым спокойствием.

Мы просто поговорим. Через столько лет расставим все точки. Вытащим осколки из раны. Отпустим друг друга. Не я ведь к ней пришел, она пришла. Может, ей тоже это надо.

Вот и последняя песня. Аплодисменты, свист, вопли, цветы. Я делаю своим знак. Зал стихает выжидательно. Справа жжет, туда не смотрю.

— Спасибо всем! Вот уже тридцать с лишним лет вы с нами. Кто-то с самого начала, кто-то меньше, но это неважно. Спасибо за поддержку, спасибо за поздравления. На этом мы сегодня собирались закончить, но… — не выдержав, все же кошусь вправо. — Я хочу спеть одну песню, которую мы никогда не исполняли. Ее вообще никто никогда не слышал, у нее даже записи нет. Я написал ее двадцать семь лет назад. Она о девушке, которая занимала тогда самое главное, самое важное место в моей жизни. У нас не сложилось, но я до сих пор ее помню. Сегодня день рождения у меня, а вчера был у нее. Прошу, не судите строго, за столько лет мог что-то и забыть.

Гитара у меня полая, универсал. Писал на акустике, поэтому отключаю комбик. Подтаскиваю микрофон, сажусь на стул. Тишина — звонкая, как капель. Страх на секунду — а все ли помню?

Да нет, все, конечно. До последнего слова, до последнего аккорда.

На втором куплете мои, сориентировавшись, тихо подхватывают. Где-то, может, не попадают, но не мешают. А я — снова там, в тех днях, когда умирал от тоски, когда не знал, как жить без нее.

Тает последний звук. Снимаю руку со струн, встаю. Мгновение тишины — и рев.

Кланяюсь, привычный жест в сторону ребят — это все мы, вместе. Беру из стожка букет, спускаюсь со сцены, подхожу к столу. Останавливаюсь на линии взгляда — как на линии выстрела.

— Здравствуй, Саша…

– ---------------------

*Владимир Соловьев. «Бедный друг, истомил тебя путь…»

Конец

20.03.2025