Питерские роллы оказались таким же мифом, как и тот самый «японский шпион», в которого меня провожали друзья. Я очарованно погружался в этот восточный колорит, в эти яркие, кричащие краски вывесок, в другой, более быстрый и в то же время более осознанный ритм жизни.

Я стоял на палубе «Колыбели»», смотрел на праздничный залив, на огни, на смешение эпох и слушал гул голосов команды на палубе. Я чувствовал, как что-то сжимается внутри меня, пытаясь запомнить каждую секунду, каждый запах, каждый луч света. Я не знал тогда, не мог даже предположить, что именно здесь, в этих синих, искрящихся водах Токийского залива, начинается мой путь. Мой долгий, много вековой путь.

И что именно здесь, спустя тысячелетия, он и закончится.

Архант, медленно плывущий в толще безмолвной, мертвой воды, вдруг почувствовал на своей измененной коже не холод глубины, а тепло тех давних, яростных огней. Он услышал не тишину, а отголоски той музыки, того смеха, того гудящего голоса порта. Он понял, что круг, страшный и совершенный, замкнулся. Он вернулся туда, откуда начал. Домой.

Память, капризная и избирательная, на сей раз была ко мне благосклонна. Она не выдернула меня из тьмы в гущу событий, не швырнула в центр хаоса. Нет. Она позволила подойти к этому моменту постепенно, как подходит к святыне — с замирающим от предвкушения сердцем.

Сначала появился запах. Резкий, соленый, незнакомый. Не тот тухловато-сладкий дух Балтики, что висел над пирсом в Кронштадте, куда я только приезжал на практику. Это был иной, могучий, живой запах Великого океана. Он ворвался в ноздри, как набат, как призыв. За ним пришел звук — негромкий, металлический гул, исходивший откуда-то из-под ног, и мерный, убаюкивающий стук волн о высокий борт.

И лишь потом я позволил себе открыть глаза. Вернее, память открыла их за меня.

Я стоял на палубе. Не на палубе парома через Неву, а на палубе настоящего океанского судна. «CRADLE» - колыбель. Имя, ставшее для меня синонимом спасения. Корабль был не новым, его белая краска кое-где облупилась, обнажив ржавую сталь, а палуба под ногами была исхожена и исцарапана до блеска. Но для меня он был прекраснее самой роскошной яхты.

Теплый, упругий ветер, пахнущий океаном, свободой и дальними странами, трепал мои непокорные волосы и насквозь продувал тонкую ветровку. Я вдохнул его полной грудью, и мне показалось, что я впервые дышу по-настоящему. В Питере я существовал, здесь — жил. Это был не просто первый глоток свободы. Это было первое дыхание после долгого утопления.

«Ну что, Алексей, как тебе твои новые владения?» — раздался рядом хриплый, прокуренный голос.

Я обернулся. Передо мной стоял бородатый гигант в растянутом свитере, с лицом, обветренным до состояния старой кожи - капитан. Вернее, Капитан. Все в команде называли его так, что слышалось слово с большой буквы, и он вполне соответствовал этому званию.

«Великолепно, сэр, — выдохнул я, и мои губы сами растянулись в улыбке, широкой, незнакомой. — Просто великолепно».

«Сэр» он фыркнул, но в его глазах, маленьких, как у кита, поблескивало одобрение. «Команда уже в сборе в кают-компании. Иди, представься. Только не умничай сильно, а то старина Гвидо, наш механик, терпеть не может умников. Считает, что от чрезмерного ума все беды у людей, проще надо быть».

Сердце заколотилось уже не только от восторга, но и от легкой паники. Я кивнул и направился к трапу, чувствуя на себе его взгляд. Я был здесь не просто так. Я был здесь своим. Научным сотрудником. Специалистом. Этим титулом можно было дышать, как тем самым воздухом.

Кают-компания оказалась тесной, набитой до отказа людьми в рабочей одежде. Пахло крепким кофе, свежей краской и позавчерашним ужином. Меня представили коротко: «Алексей, наш новый океанолог, русский». На меня смотрели с любопытством, оценивающе, без враждебности, но и без особого дружелюбия. Я видел перед собой лица со всего света: смуглого итальянца Гвидо, хмуро кивнувшего мне; улыбчивую японку-океанолога Ами; пару англосаксов, не отрывавших глаз от своих ноутбуков.

Это был мой новый мир. Мир, где ценят не связи и умение льстить, а знания и крепкие руки. Профессиональный азарт, давно забытое чувство, щекотало нервы. Скоро мы выйдем на точки забора проб, опустим зонды в толщу воды, я смогу прикоснуться к тайнам, о которых только читал.

Вечером того же дня, когда солнце садилось в океан, разливая по небу багрянец, ко мне подошел тот самый бородач-капитан.

«Держи, — он сунул мне в руки небольшой, плотный предмет, завернутый в просмоленную ткань. — Сувенир. Чтобы записывал, что надумает твоя светлая русская голова. А то ваши Ломоносовы вечно на стенах формулы пишут».

Я развернул сверток. Внутри лежал блокнот. Не уродливый, с дельфином, подарок-плевок от Кати, а настоящий, кожаный, пахнущий добротностью и делом. На обложке было тиснено имя судна — «CRADLE».