Поразмыслив, я предложил обоим посидеть некоторое время на песке, а Пятнице велел следовать за мной. В нашем убежище я наскоро сколотил неуклюжие носилки, и мы перенесли испанца и отца Пятницы к наружной стене моих укреплений. Но тут нас ожидали еще большие затруднения. Воспользоваться приставной лестницей ни один из них не мог, а другого способа переправить их через ограду не существовало. Не ломать же ради этого частокол!

Пришлось снова браться за дело. За пару часов мы с Пятницей соорудили из старых парусов довольно вместительную и прочную палатку и разбили ее на площадке между внешней стеной моего форта и посаженной мною рощицей. Внутри находились две постели с матрасами, набитыми ячменной соломой и накрытыми простынями.

Итак, население моего острова начинало расти, и теперь я действительно походил на правителя, имеющего хоть и немногочисленных, но подданных. Остров всецело принадлежал мне; я был здесь и законодателем, и судьей, и владельцем всей земли. В преданности подданных я мог не сомневаться – все они были обязаны мне жизнью. Но еще более любопытным был тот факт, что мой народ, состоявший всего из трех человек, принадлежал к трем различным вероисповеданиям. Пятница с моей легкой руки стал протестантом, отец его был язычником, а испанец – католиком. И мне, как властителю, ничего не оставалось, как принять свободу совести на всем пространстве моего острова.

Обезопасив спасенных нами людей и дав им возможность спокойно отдохнуть после пережитого, я занялся их пропитанием. Прежде всего я велел Пятнице заколоть молодую козу из моего меньшего стада. Затем взял ее заднюю часть, изрубил на мелкие куски и поручил Пятнице сварить их, добавив пшеничной крупы, овощей и душистых кореньев. Получилась отменная похлебка и полное блюдо нежного мяса. С этими яствами мы отправились в новую палатку.

Там мы накрыли стол и с аппетитом отобедали или, скорее, отужинали, причем во время застолья Пятница служил мне переводчиком не только в разговоре с отцом, но и с испанцем, который хорошо владел туземным наречием.

После обеда я приказал Пятнице взять одну из пирог и отправиться за мушкетами и другим огнестрельным оружием, которое мы так и оставили на поле сражения. Завтра с утра ему предстояло похоронить тела убитых дикарей, а заодно и ужасные остатки их пиршества, которых, вероятно, было немало. Сам я так и не смог заставить себя заняться этим и, проходя мимо, отворачивался, борясь с тошнотой и отвращением.

Пятница все исполнил в точности и уничтожил даже следы на прибрежном песке и кострище. Поэтому, вновь оказавшись на том конце острова, я с трудом узнал местность, и лишь выступ леса да одинокое дерево в зарослях кустарника подсказали мне, где я нахожусь.

Когда мои новые подданные пошли на поправку, мы стали все чаще вести беседы. Прежде всего я велел Пятнице спросить у отца, что он думает о тех дикарях, которые ускользнули в пироге. Не следует ли нам опасаться их возвращения, причем, не приведи господь, с многочисленными соплеменниками?

Пожилой туземец заверил меня, что буря, которая свирепствовала всю ночь, была так сильна, что если даже беглецы не потонули, то их наверняка отнесло далеко на юг, к берегам, населенным враждебными племенами. Там их ожидала такая же судьба, какую они готовили всем своим пленникам, и наверняка их давным-давно съели. Если же каким-то чудом они уцелели и благополучно достигли мест, где обитают их сородичи, то тут судить трудно. Тем не менее пожилой дикарь склонялся к тому, что беглые людоеды настолько напуганы внезапным нападением и грохотом наших ружей, что, скорее всего, поведают о случившемся как о внезапном явлении могущественных и воинственных духов, истребляющих все живое. Он своими ушами слышал, как туземцы, пытаясь спастись бегством, кричали друг другу, что не могут понять, каким образом человек может изрыгать огонь и убивать на огромном расстоянии, даже не поднимая руки.

В этом пожилой дикарь оказался прав: со временем я узнал, что среди местных племен распространились жуткие слухи о моем острове, и никто из каннибалов не решался не только высадиться на его берега, но даже приблизиться на несколько миль. Они были безмерно напуганы рассказами тех, кому все-таки удалось избежать гибели на море, и твердо верили в то, что огонь богов истребляет всех, кто ступит на землю заколдованного острова.

Все это стало известно мне гораздо позже, и долгое время я находился в беспрерывной тревоге за себя и свой народ. Но теперь нас было уже четверо, и мы вполне могли на поле сражения выстоять даже против сотни дикарей.

Однако время шло, а на горизонте так и не появилось ни одной пироги. Мои опасения насчет внезапного вторжения людоедов начали постепенно рассеиваться, и я снова стал подумывать о плавании к отдаленной земле. Тем более что отец Пятницы убедил меня, что у его соплеменников нас ждет самый радушный прием.

И все-таки я отказался от своих намерений – к этому меня подтолкнул один важный разговор с испанцем. Тот сообщил, что кроме него на побережье, куда я стремился, оставались еще шестнадцать его товарищей – испанцев и португальцев, которые спаслись после кораблекрушения. Они мирно жили по соседству с туземцами, но терпели большую нужду во всем необходимом – в пропитании, одежде, лекарствах. В отличие от меня эти люди потеряли все, что имели.

Я принялся расспрашивать, и мой испанец поведал, что был членом команды испанского корабля, который шел из Pио-де-ла-Платы в Гавану. Туда он должен был доставить груз, состоявший из слитков серебра и хлопковых тканей, а обратно вернуться с полными трюмами товаров из Европы, которые в изобилии поставлялись на Кубу. Во время кораблекрушения пятеро членов команды погибли, а остальные благополучно добрались до побережья, где обнаружили, что оно населено многочисленными индейскими племенами.

Первое время моряки буквально умирали с голоду и ежечасно ожидали нападения каннибалов. У них было кое-какое огнестрельное оружие, но оно оказалось совершенно бесполезным, поскольку морская вода подмочила весь порох за исключением двух-трех фунтов, которые они быстро истратили, добывая пропитание охотой.