Вслед за сухарями кончились чернила, и с невозможностью продолжать записи в дневнике я долго не мог смириться. До поры бумага и перо были моими единственными собеседниками на острове, и это давало мне возможность не только сохранить дар связной речи, но и не опуститься до дикости. Но я не забывал про Библию и старался не пропустить ни одного воскресного дня, чтобы не почитать великую книгу.

Одежда моя также начала приходить в негодность, белье износилось. Правда, оставалось около трех дюжин матросских клетчатых рубах, которые я берег как зеницу ока. Дело в том, что в здешнем климате я мог бы обойтись и без одежды, но рубахи позволяли легче переносить адскую жару, которая иногда обрушивалась на остров. Лучи тропического солнца сжигали открытую кожу до волдырей, а ткань защищала мои руки, плечи и спину – ведь никаких целебных бальзамов, кроме козьего жира, у меня не было. Под таким солнцем нельзя было расхаживать с непокрытой головой – потом меня мучила сильнейшая мигрень. Для более прохладной погоды годились и матросские фуфайки, но их у меня было всего несколько штук.

Поразмыслив, я решил привести в порядок то немногое, что у меня оставалось из платья, и сначала определился в закройщики, а затем начал осваивать портновское ремесло. Смех да и только! Если бы кто-нибудь мог видеть, как неумело я кромсаю ножницами изношенные камзолы и сметываю на живую нитку штаны… Конечно, прежде всего мне была нужна куртка, и с грехом пополам я ее состряпал, причем не одну, а целых три. Что до штанов, то тут я потерпел постыдную неудачу.

Однако вскоре я нашел средство запастись новой одеждой. У меня накопилось много шкурок убитых на охоте животных. Каждую из них я предварительно просушивал на солнце, растянув на шестах. По моей неопытности первые шкурки вышли неудачными – я их передержал на солнцепеке и они стали жесткими, как дерево. Но некоторые сохранили мягкость; как раз из них я сшил себе шапку мехом наружу, чтобы защититься от дождей. Удача меня воодушевила настолько, что следующими моими обновками стали кожаные штаны и куртка. Штаны вышли короткими, до колен, и широкими; просторной получилась и куртка. Кроил я так с умыслом: новая одежда нужна была мне не столько для тепла, сколько для защиты от солнца и дождя. В дождь вся вода стекала по длинному меху, а я оставался сухим.

Плотник я был неважнецкий, а портной – и того хуже. Только теперь я понял, как много усидчивости и терпения требует это ремесло. В особенности когда взялся за зонт, который отнял у меня все силы. Я видел, как в Бразилии изготовляют зонты, – там в них большая нужда из-за сильной жары. На моем острове было ничуть не прохладнее, да и во время дождя я был вынужден часто выходить из пещеры или палатки… Что только у меня ни получалось, пока я не достиг желаемого результата, сколько уродцев я смастерил – ведь мне нужно было добиться, чтобы мой зонт стал раскладным. Сделать обычный зонт оказалось проще простого, но как его носить, не складывая, вместе с ружьями и тяжелой поклажей? И все-таки я добился своего, обтянул свой зонт козьей шкурой и теперь не боялся ни проливного дождя, ни палящего солнца.

Так и жил я – тихо и мирно, всецело покорившись Божьей воле. Если я и сожалел о том, что у меня нет собеседников, кроме попугая, собаки и кошачьего семейства, то недолго. Я говорил себе: разве моя беседа с самим собой, мои размышления и чтение в тишине хуже, чем самое веселое времяпрепровождение в кругу друзей и приятелей? Мое положение меня всецело устраивало…

Пять лет минуло без особых событий. Я изо дня в день трудился, к счастью, не болел, по-прежнему охотился, выращивал хлеб, собирал виноград, изучал природу моего острова, пока не пришло время для новых дел.

Моя первая пирога в качестве памятника осталась стоять на холме, я же тем временем мастерил вторую лодку, не такую большую и тяжелую. На этот раз я не только ее построил, но и удачно спустил на воду. Работал я в полумиле от бухты, так как ближе не нашел подходящего дерева, а затем прорыл канал в шесть футов шириной и в четыре глубиной, точно рассчитав осадку моей пироги.

Около двух лет я колдовал над лодкой и не пожалел об этом.

Мое суденышко не годилось для дальних странствий по морю, пирога вышла небольшой и легкой, и я простился с мечтой добраться до неведомой земли. У меня возник новый план – обойти по морю вокруг острова, и ничто мне в этой затее не препятствовало. Я установил в пироге небольшую мачту и сшил необходимого размера парус из кусков корабельной парусины, которой у меня было вдоволь. Проверив парус на ходу и убедившись, что никаких сложностей с ним не предвидится, я приладил на носу и корме моей лодки ящики для провизии и необходимых в пути вещей, а для ружей – еще один ящик, с откидной крышкой, защищавшей их от непогоды и соленой воды. Затем я укрепил на корме большой зонт, чтобы защититься от солнечных лучей.

Вскоре я начал испытывать лодку, однако никогда не выходил в открытое море, стараясь держаться поближе к острову. Наконец время большого путешествия наступило! В дорогу я приготовил все необходимое: ружья, запас пороха и дроби, из провизии – половину вяленой козьей туши, два десятка ячменных лепешек, изюм, питьевую воду и бутылку рома. Из одежды, кроме той, что была на мне, я взял пару фуфаек и парусиновый плащ из матросского сундука, чтобы укрываться во время ночевок.

Шестого ноября, в шестой год моей отшельнической жизни, я отправился в путь.

Это морское путешествие оказалось гораздо более длительным, чем я рассчитывал. Я доплыл до восточной оконечности острова и обнаружил там длинную гряду скал, частью надводных, а частью скрытых под поверхностью; эта каменная гряда уходила далеко в открытое море, а за нею еще на полмили тянулась песчаная отмель. Преграда меня смутила: чтобы обогнуть рифы, мне пришлось бы пройти лишнее расстояние. Я решил бросить якорь, вернее некое его подобие, сделанное из крюка, найденного мною среди прочего железа на корабле, и сойти на берег. Там я приметил возвышенность, с которой можно было бы рассмотреть, насколько далеко углубляется скалистый мыс в открытое море.