— Вы хотя бы понимаете, как это звучит? — спросила я.

— Понимаем, — сказал главный смотритель. — Именно поэтому говорим это вам в лицо, а не вносим молча в бумаги.

Я откинулась на спинку кресла и посмотрела в потолок.

Надо отдать им должное: врать они не пытались. В другой день это могло бы даже подкупить. Но не сейчас.

— И что, по-вашему, я должна сказать? — спросила я. — Что счастлива быть признанной особенно подходящей для невозможной задачи?

— Я ожидаю, что вы поймете масштаб доверия, — холодно сказал заместитель.

— А я ожидаю, что вы не будете называть этим словом то, что по сути является отбором по удобству.

Это ему не понравилось. По лицу скользнула едва заметная жесткость. Но главный целитель снова взял разговор на себя.

— Хорошо. Тогда без красивых слов. Вас выбрали потому, что вы выдержите. Его — выдержите. Дом — выдержите. Режим — выдержите. И потому что не начнете строить собственную значимость на его имени. Этого достаточно?

Да.

Этого было достаточно.

Я не любила, когда мне давали точные определения. В них обычно оказывалось слишком много правды. И всё же из всего, что я услышала за эти несколько минут, именно это задело сильнее прочего. Не потому что было оскорбительно. А потому что было похоже на приговор, вынесенный человеку за собственную собранность.

Я посмотрела на свои руки, лежащие на коленях.

Обычные руки. Узкие запястья. След от чернил у основания большого пальца. Легкая сухость на коже от постоянного мытья и настоек. Руки, которыми я держала бинты, чашки, детские лбы, иглы, чужие плечи, когда становилось слишком больно. Руки, которые почему-то решили, что теперь они будут принадлежать не больнице и не мне, а чьей-то закрытой, дорогой тишине.

— И долго? — спросила я наконец.

Главный смотритель опустил взгляд на документы.

— Пока необходимость не отпадет.

Это означало только одно: никто не знает.

Я кивнула.

И в этот момент окончательно поняла, что сижу здесь не для того, чтобы обсудить назначение.

Меня просто поставили о нем в известность.

Когда тебе сообщают, что твоя жизнь меняется, первой приходит не большая мысль.

Не “вот оно, судьба”.

Не “я не справлюсь”.

Не “почему именно я”.

Первой обычно приходит мелочь.

Я, например, вдруг подумала, что у меня дома так и осталась на подоконнике не пересаженная герань в дешевом керамическом горшке, и если всё решится сегодня, кто-то должен будет либо полить её, либо выбросить. Эта мысль была такой нелепой и такой земной, что я чуть не улыбнулась. Видимо, разуму тоже нужно за что-то уцепиться, прежде чем принимать удар в полную силу.

— Когда? — спросила я.

— Сегодня, — сказал главный.

Разумеется.

Я даже не удивилась.

— Конечно.

— Вас доставят к вечеру, — добавил он. — До этого времени вы завершите текущие записи, передадите пациентов и соберете необходимые вещи. Всё, что потребуется для работы, будет предоставлено на месте. Остальное — на ваше усмотрение.

К вечеру.

Будто речь шла о поездке за город на два дня.

Будто у меня сейчас не отнимали привычный воздух, привычный ритм, право хотя бы раз спокойно вернуться домой и постоять посреди своей комнаты, понимая, что больше она не будет только моей.

— Вы, кажется, очень уверены, что я никуда не денусь, — сказала я.

Заместитель скрестил руки за спиной.

— Если вы хотите обсудить формальные последствия отказа, это можно сделать отдельно.

То есть да. Очень уверены.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала не злость даже, а утомление. На таких людях мир держался крепче, чем на героях из слухов. Не потому что они были сильнее. Просто они умели превращать любое насилие в процедуру.

— Не нужно, — сказала я. — Я всё поняла.

Глава больницы кивнул.

— Хорошо. Тогда перейдем к практическим вопросам.

Практические вопросы всегда решаются слишком быстро.

Режим проживания — постоянный.

Возможность покидать дом — по согласованию.

Сведения о состоянии господина архимага — строго закрытые.

Переписка — через утвержденный канал.

Посещения — ограничены.

Служебная ответственность — личная.

Я слушала и отмечала про себя не слова, а то, как они укладываются друг на друга.

Не работа. Привязка.

Не временное назначение. Перемещение целой жизни в чужое пространство.

Почти брак, если бы в браке так честно называли вещи тем, чем они являются: ограничением свободы ради пользы стороны, у которой больше власти.

Мне стало смешно от этой мысли, и я тут же за нее себя мысленно одернула.

— Господин архимаг в курсе? — спросила я.

Впервые за весь разговор оба слегка напряглись.

Совсем чуть-чуть.

Но мне этого хватило.

— Уведомлен, — сказал главный смотритель после короткой паузы.