Он редко бывал в этой стороне острова, а потому долго и пристально оглядывал через подзорную трубу малознакомые окрестности. Мелькнули купы высоких пальм, проплыла череда зеленых холмов, протянулась длинная россыпь валунов. Робинзон перевел трубу на океан. В окуляр хлынула синева. Труба скользнула ниже – и вот та самая песчаная коса. Робинзону показалось, что по песку бежит целая цепочка человеческих следов. Он вздрогнул и опустил трубу. Подойти ближе посмотреть? Лучше пройти чуть вперед, чтобы никто не застал врасплох.

Робинзон спустился с пригорка и вышел к берегу с другой стороны, где открывалась уютная бухточка. Она отделялась от песчаной отмели грядой голых скал. Под их прикрытием Робинзон прокрался поближе. И, – о, ужас! – весь берег был усеян человеческими костями, черепами, скелетами. Немного поодаль в песке были видны длинные борозды, наверняка оставленные спускаемыми на воду лодками. Значит, сюда, на остров время от времени приплывают гости – дикари, пожирающие людей? И бывали здесь не раз, пока он спокойно разгуливал по острову, даже не подозревая о смертельной опасности. Мороз пробежал по коже несчастного Робинзона. Не сразу он смог уйти отсюда. Ноги словно приросли к месту.

Ночами снились Робинзону ужасные пиры людоедов. Он вскрикивал во сне, пугая верного пса, вскакивал в холодном поту и так и не мог заснуть до утра.

Будто понимая, что с ним происходит, вертевшийся тут же попугай громко выкрикивал: «Бедный Робин! Бедный Робин! Ох, бедный Робин!» И эти картавые птичьи крики нагоняли настоящую тоску и ужас. Он прожил на острове без малого восемнадцать лет и ни разу не испытывал подобного страха, даже в первые безнадежные дни и месяцы. Теперь мысли Робинзона были всецело заняты дикарями. Главное, не попасться случайно им на глаза. Нужно, чтобы никаких следов его присутствия на острове они не могли бы обнаружить. Иначе наверняка следовало ожидать страшных гостей.

Но странная вещь! Чем больше опасался Робинзон встречи со свирепыми дикарями, тем сильнее его тянуло туда, к уединенной бухте. Иногда его вдруг посещало желание перестрелять их всех до одного. А в другие моменты он корил себя за это кровожадное намерение и, наоборот, мечтал хотя бы услышать человеческий голос. А вдруг они совсем не ужасны, коварны, и дела их не столь кровавы? Может, они тут хоронят своих родичей? И его остров просто служит им племенным кладбищем? А то, что мертвецов не покрывают землей, то кто может знать обычаи этих диких людей? Да-да, они же все-таки люди!

Так рассуждая, Робинзон медленно двигался к бухте, куда ноги сами несли его. Но инстинктивная осторожность заставила спрятаться за скалами. И вовремя! Послышались громкие всплески весел и гортанные выкрики. Робинзон быстро вскарабкался на нависшую над берегом пологую скалу. Здесь он был невидим с берега, а сам мог наблюдать за приплывшими сюда дикарями. Их было человек десять. Все голые, лишь с повязками вокруг бедер. Они вытянули узкие долбленые из цельного ствола дерева пироги на песок и принялись разводить костер. Конечно, не для того, чтобы погреться. День был в разгаре, и стояла страшная жара. Как только огонь запылал, дикари сели вокруг костра в кружок. Раскачиваясь, они завели заунывную песню, которую тянули на одной тоскливой ноте. Так продолжалось довольно долго. Робинзон хотел уже отползти в сторону и потихоньку исчезнуть.

Но тут двое из сидевших дикарей поднялись и бегом направились к лодкам. Они наклонились над одной из них и подняли на ноги лежавшего на дне такого же голого человека. Тот был туго опутан тонкими лианами так, что мог только передвигаться мелкими шажками. Его потянули к костру. Вдруг поднялся один из дикарей, размахнулся и ударил пленника по голове. Бедняга рухнул на землю замертво. И тогда началось что-то ужасное. Бросив убитого человека в огонь, они стали его поджаривать. Прошло немного времени, и дикари принялись за свой варварский пир.

Робинзон содрогнулся. Он спрятал в карман подзорную трубу и нацелил на толпу дикарей мушкет, желая тут же истребить их всех до одного. Но быстро одумался. Ведь стоит спастись одному из дикарей, и завтра он приведет сюда тысячи разъяренных соплеменников. Тогда ни скрыться и ни укрыться от озверелой толпы не удастся нигде. А они, закончив пиршество, принялись танцевать. Изгибаясь и притопывая босыми ногами, делая странные движения, сопровождаемые взмахами рук и прыжками, дикари плясали час или полтора без устали. Тут начался прилив, и они, быстро спустив лодки на воду, отчалили от берега. День уже клонился к вечеру. Солнце, опускаясь в океан, играло лучами на окуляре подзорной трубы и слепило Робинзона. Он отнял трубу от глаз и, сощурившись, провожал взглядом черные черточки лодок. Подождав, пока легко скользившие по воде пироги скрылись из виду, Робинзон на всякий случай подождал еще немного и, не оглядываясь на остатки страшного пира, поспешил домой. Впереди него бежала длинная синяя тень. Низкое солнце все еще не остыло и пекло в спину. Думать Робинзон уже ни о чем не мог и желал только одного – забыться глубоким сном.

Настоящий сон долго не шел к Робинзону. Он так и провел полночи в туманной, тревожной дреме. То ему снились языки пламени, из которых вдруг возникала фигура связанного человека. То почему-то в алых лучах заходящего солнца пылал огромный парус многопалубного корабля. То он видел самого себя сидящего в лодке. И это был миг избавления. С той поры, когда закончилась неудачей затея с лодкой, он неустанно искал способ соорудить какое-нибудь плавучее средство. Воображаемая лодка несла его прочь от острова, где он провел уже чуть ли не полжизни. Но как построить настоящую, прочную лодку, которая выдержит и долгое путешествие, и ненастье, а может, и губительный шторм?