Журавли мелодично отвечали друг другу вдалеке. Понемногу вибрации их пения проникли в меня и оставили в памяти свою характерную ноту. Словно полиглот, силившийся постичь структуру очередного языка, я впитывал все это звуковое разнообразие. Журавлиное пение поселилось внутри. Мало-помалу интенсивность интонаций возросла — первые особи вернулись с полей. Сначала крохотные группы — семьи. Я прекрасно расслышал позывы к коммуникации молодых, похожие на легкое, едва различимое курлыканье. Вариации и громкость меняются от птицы к птице. Тот, кто летит первым в стае, обладает самым мощным голосом. Он солирует в хоре, а остальные отвечают. Тем вечером меня ждал чудесный спектакль.

Дедушка вышел из машины и позвал меня:

— Жан, нам пора домой. По радио сообщили, что с востока надвигается туман и вероятны заморозки, поэтому ситуация на дороге сильно осложнится сегодня вечером.

Скрепя сердце, я послушался и уселся в удобное кресло серого «рено 21». В тот момент я увидел в окно длинную черную линию, врезающуюся в небо, словно нож: на озере Дер начался великий прилет журавлей, но по «Европе 1» об этом не сообщили…

После каникул обстановка в интернате накалилась. Кто-то накупил пачек сигарет, чтобы поштучно перепродавать их ученикам из выпускного класса. После ужина все собрались за спортзалом покурить, укрывшись от преподавателей. Ночной смотритель не обратил никакого внимания, когда мы расходились по комнатам, хотя от нас разило табаком на всю округу. Я страшно гордился тем, что не закашлялся, однако нужно признаться, что я тренировался на стеблях клематиса. Они, правда, не такие горькие, как ярко-красный окурок, передававшийся из рук в руки учениками.

Три недели продлилось это баловство, но однажды вечером мы услышали, как по ту сторону стены спортзала кто-то выкрикивает наши имена одно за другим. Вот черт, это Гитлер, надзиратель! Своим прозвищем он обязан отказу открыть окно в классе и проветрить помещение, когда туда кинули вонючую бомбочку. В тот день ночной смотритель заболел и его подменял дневной. Короче, нас всех поймали. Конец забавам. На следующее утро в кабинете завуча прогремел суровый приговор: весь интернат наказан. Мы должны просидеть в классных комнатах все первые выходные после каникул. Нам придется остаться ночевать в пятницу, субботу и воскресенье, а родителей вызывали в понедельник. Гитлер пригрозил ремонтными работами и покраской стен. Кошмар… Уж лучше удавиться… Нам отдали листы на подпись родителям, в которых сообщалось о наших проступках и причинах всеобщей кары. Я уже умел подражать сотне птиц, поэтому быстро наловчился подделывать подпись…

Через два дня после приговора, пока мы бегали по липовым аллеям, чтобы хоть как-то достичь показателей, позволяющих участвовать в межрайонном марафоне, я увидел подъезжающую машину завуча. Обыкновенный белый автомобиль, каких много в сельской местности, несколько выделялся на учительской парковке у городского учебного заведения. После уроков я подкрался к этой чудесной машине и увидел на заднем стекле наклейку с серой куропаткой в соломе. Получается, завуч — охотник. Он наверняка слышал о Фестивале птиц, организованном при содействии местных охотников…

Едва сомкнув глаза за ночь, в пятницу утром, ровно в десять часов, я воспользовался перерывом и отправился к завучу. Мне требовалось любой ценой вернуться домой тем вечером, поскольку родители ничего не подозревали о наказании. Я изложил свои аргументы:

— Только представьте, если я не поучаствую в фестивале в субботу, что скажет публика? Она обвинит во всем коллеж и завуча!

Кажется, он крепко озадачился. За неделю до того журналист из «Пикардийского вестника» приезжал брать у меня интервью. В статье на целую страницу рассказывалось о том, как я готовлюсь к конкурсу. Ее копии висели по всей школе, даже в учительской, поскольку месье Нозаль очень гордился тем, что является моим наставником…

— Кроме того, я уже больше года тренируюсь подражать серой куропатке, специально к фестивалю разучиваю!

На самом деле организаторы требовали имитировать серого журавля, но ради спасения собственной шкуры можно немного и приврать… Я тут же изобразил крик самца серой куропатки, призывающего свою подругу вернуться с закатом солнца. На мгновение глаза завуча блеснули: в тот миг он перенесся из кабинета на свекольные поля, а за ним бежал его верный бретонский эпаньоль… Я издал еще несколько отдаленных мелодий куропатки: полагаю, никогда в жизни не подражал ей лучше… Затем принялся давить на жалость:

— Это как если бы я запретил вам присутствовать на дне открытия фестиваля!

Тут я попал в яблочко. Он всмотрелся в лежавшие на столе письменные принадлежности, словно в хрустальный шар.

— Хорошо, хорошо, я отменяю ваше наказание, но будьте добры, выиграйте этот конкурс.

Из переполненного вагона поезда, в котором пассажиры неслись навстречу каникулам в прибрежной зоне Ла-Манша и Нуаель-сюр-Мера в округе Кале, я смотрел в окно на медленно сменяющиеся пейзажи и пикардийские болота. Завтра открывается Фестиваль птиц, но конкурс пройдет лишь в следующую субботу. У меня все сжалось в животе.

А ведь наступило мое любимое время года: на болотах отцвели ракиты, и их круглые пушистые сережки уже не блестели желтизной, уступив место зеленеющему боярышнику с белоснежными лепестками. В начале мая в период цветения особый аромат исходит от тропинок. Я чувствую в нем смесь несвежей рыбы и кошачьей мочи… Однажды, где-то на дороге от Сеньвиля до Буамона, я узнал название этого своеобразного благоухания. Одна старушка, выгуливающая собаку, сказала:

— Чувствуете этот запах? Так пахнут пеленки Иисуса!