Первый урок — обыкновенная пустельга. Я глазам своим не верил. С тех пор я ждал утра четверга с умопомрачительным нетерпением. Что бы я ни отвечал, мои контрольные систематически оценивались на «отлично» и сопровождались комментарием «Прекрасная работа». Я благодарен одноклассникам за то, что два часа в неделю занимал место любимого птенца, а они не обижались. После занятий я часами просиживал в кабинете месье Нозаля, который показывал мне диапозитивы с разнообразными оленями, дятлами и змеями. Вместе с супругой и Лораном, его другом-орнитологом, он организовал для меня экскурсию в окрестностях Амьена для наблюдения за птицами. Он даже записал меня на орнитологическое путешествие в дельту Дуная. Однако до той поездки требовалось пережить целую зиму в интернате…

Я выполнял все домашние задания в четверг вечером, чтобы с пятницы до понедельника не возвращаться к тетрадкам, а целиком и полностью наслаждаться деревенской жизнью в Арресте, где меня ждало столько дел… Я мчался вдоль Аваласса к своим птицам и сезонным работам на ферме.

В интернате учащиеся разных классов смешивались между собой: от четвероклассников до выпускников. У нас, учеников средней школы, было меньше домашних заданий, и по вечерам мы скучали в спальнях. Одни незамедлительно засыпали, другие, к которым принадлежал и я, долгими часами смотрели в окно. Однажды ночной смотритель, относившийся ко мне с симпатией, разрешил мне выйти из комнаты и послушать птичье пение. На все про все полчаса — и ни минутой больше. Я тихонько спустился в темноте: сначала по крохотной деревянной лесенке, ведущей из мансарды, где я жил, затем — по двум широким лестницам из черно-белого гранита с ледяными стальными перилами. Обыкновенно я боялся этого здания, но в тот момент страх на удивление улетучился, как только я толкнул дверь и оставил ее распахнутой из соображений безопасности. Во дворе коллежа мне открылась ночь. Я спрятался у ствола липы, выискивая секреты пары серых неясытей, которые гнездятся в самых высоких деревьях парка. Вот уже несколько недель я слышал их, но мои окна выходили не на ту сторону: из них открывался вид на «Мериленд»!

Звучит экзотично, но это всего лишь название бара, расположенного напротив коллежа…

Я прождал двадцать минут, сидя под деревом, и уже начал проклинать себя за то, что не оделся потеплее в декабре. В горле запершило. Однако в тот вечер я столкнулся с другой совой… Кто только что вышел из квартиры господина аббата? Ого, да это же учительница, которая ведет у нас последние занятия по пятницам!

— Добрый вечер, мадам!

— Э-э-э, добрый вечер…

Эта случайная встреча — просто дар божий… В следующую пятницу я как бы невзначай спросил разрешения уйти с урока на шесть минут раньше, чтобы успеть на поезд в семнадцать ноль четыре. Как и предполагалось, преподавательница согласилась. Больше не придется ждать поезда в восемнадцать двенадцать! Однако последний час занятия показался мне вечностью. Я украдкой поглядывал на церковные часы в окно: шестнадцать пятьдесят три… четыре… Вперед!

К счастью, до вокзала требовалось пройти всего восемьсот метров по улице, ведущей на запад. Да, именно туда мне и хотелось направиться — к морю… Закинув ранец на спину, я бежал через город как можно быстрее, сталкиваясь с несколькими прохожими, которым вдруг взбрелось идти медленно. Нет времени им объяснять. Мой взгляд был прикован к башне Перре и семафору. Вокзал — у ее подножия. Я парил над пешеходными переходами, взлетал по лестницам, затем спикировал на перрон и ворвался в вагон на последнем дыхании, весь мокрый и настолько уставший, что не хватило сил побороться за место среди отправлявшихся по домам студентов. Я уселся между двумя купе поезда «Коралл» прямо на мешок с грязным бельем, которое скопилось за неделю. Устроившись на полу, я уснул по пути моей традиционной миграции…

За несколько дней до дальних перелетов птицы охвачены необычайным возбуждением. Немецкие орнитологи описывают это поведение термином Zugunruhe, что переводится как «тревога миграции». Перед большим путешествием птицы объедаются: камышовки-барсучки, весящие одиннадцать граммов, могут всего за несколько дней удвоить свой вес. Естественно, их инстинкт ориентирования начинает преобладать над выбором направлений. Одержимость перелетом довлеет над всем остальным. В начале двадцатого века были поставлены первые опыты по наблюдению за поведением птиц в неволе. Им окрасили лапы, чтобы проверить отпечатки на дне клетки: с конца лета воробьинообразные (будь то каменки, зарянки или славки) неизбежно начинают расхаживать по южной части клетки и совершенно не обращают внимания на северную… Ими управляет инстинкт ориентирования. Затем наступает сама миграция. Кажется, ничто не может остановить птиц. Тысячи ласточек гибнут в песчаных бурях, пересекая Сахару. Однако они стремятся перелететь ее — любой ценой.

Голос журавлей

Годы, проведенные в интернате, не самые лучшие, если говорить о качестве моих выступлений на конкурсе Фестиваля птиц в Абвиле. Среди одноклассников я не особенно распространялся о своем увлечении и прекрасно осознавал, что в будни тренироваться не получится. Оставались лишь выходные, и дело значительно усложнялось после того, как объявили об обязательной птице — сером журавле. От участников требовалось подражать в паре с другим конкурсантом. Идеального воспроизведения можно было добиться только усердным трудом: чистая мелодичная интонация являлась лишь после особенно глубокого вдоха. Намерение похоже на попытку протрубить в хобот, но поверх него ложится раскатистый горловой звук, который и модулирует кристальную ноту. В зависимости от желаемого типа сигнала интенсивность этих вибраций варьируется. Если потрудиться должным образом, результат будет изумительным.

Основная проблема состояла в том, что миграционный путь серых журавлей не проходил через бухту Соммы: они летели в трехстах километрах к востоку по диагонали Мец — Биарриц. Скандинавские серые журавли, отправившиеся в Испанию, собирались вокруг озера Дер-Шантекок, то есть «поющих петухов», которое на короткий период превращалось в озеро «поющих журавлей»…

Зимние каникулы. Близится Фестиваль птиц. Я раздобыл записи Жана Роше, содержащие голос серых журавлей вместе с другими птицами в рамках четырехтомника «Все птицы Европы»: диск два, дорожка двадцать три длиной всего в минуту двадцать секунд. Кажется, я заслушал его до царапин. Нужно любой ценой понаблюдать за ними вживую… В тот год дедушка припозднился с рождественским подарком и, по настоянию мамы, предложил мне поехать к журавлям на день. Мы прозвали его «Европа 1»: когда-то он развелся с женой из-за радиоприемника. Где бы он ни был, этот приемник всегда его сопровождал. Дедушка раньше всех узнавал новости, разбирался в политике и других вещах, но ему не хватало времени обсуждать все это, поскольку он должен был как можно скорее прослушать свежайшие известия…

Четыре с половиной часа радиоволны «Европа 1» спустя я вышел из его машины и стал свидетелем необыкновенного спектакля: вокруг одни журавли. Взрослые, пожилые, с контрастным серым оперением, с гладкой красной кожей на шее, и молодые — чуть поменьше, в грязно-коричневых одеждах работяг. В полдень мы сменили пункт наблюдения. В книге «Где обитают птицы во Франции» написано, что по вечерам нужно расположиться у озерной запруды к северо-западу. Ранним утром или на закате там происходит истинное волшебство. Перемещаясь между ночлегом и пастбищами, где журавли кормятся днем, они пролетают так близко, что при наблюдении в бинокль кажется, будто до них можно дотянуться рукой… Мы отлично устроились, спрятавшись от ветра за машиной. Я промерз до костей, но все равно достал свою оптику, вслушиваясь в журавлиное пение, раздающееся со всех сторон. На крошечном озере рыбачила нырковая утка — самка лутка. Хорошенькая, с шейкой шоколадно-молочного цвета, белыми щечками и пепельным тельцем. Я видел ее впервые в жизни и очень обрадовался, хотя предпочел бы взглянуть на самца: они гораздо красивее, если верить иллюстрациям из книги…