Пара гортанных криков, чтобы установить контакт и подружиться, — «пёууух». Петухи обратили на меня внимание. Прекрасно.

Я останавливался у решеток на несколько минут, чтобы забыться, понаблюдать и постепенно превратиться в петуха. Замерший взгляд в орбите, вытянутая шея, повышенная подвижность — и вот угол обзора расширился. Петух наклоняется, переносит вес тела вперед на лапы, слегка сгибает ноги, выпячивает грудь, расправляет хвост — кажется, будто он вырос в мгновение ока. Я готов. Концерт аррестских петухов вот-вот начнется.

Он ударяет крыльями пять раз в аччелерандо — раз, два, три, четыре, пять. Я хлопаю руками по бедрам и выжидаю семь секунд, прежде чем начать снова. Петух — этакий дирижер, отмеряющий такты и следящий за тем, чтобы все играли в унисон. Только после этого я могу издать кукареку.

Ответа не приходится долго ждать. Звучит первый пылкий крик Суссекса, а за ним, словно из жгучей ревности, запевает другой тенор. Вскоре вся деревня вторит суссексам, маранам и черным виандотам с птичьего двора одной фермы и превращается в оркестр.

Мой куриный оркестр.

Пастух птиц

В детстве я проводил субботние деньки у бабушки с дедушкой в доме, похожем на старинную ферму, в окружении амбаров, куриц, петухов, огромного огорода, кроличьих нор… и, главным образом, запертого на цепь и замок парка, куда вход был запрещен. В окно бабушка приглядывала за нашими играми и занятиями. Горе тому, кто посмеет ослушаться! Простое правило: малейший шаг с выложенного плиткой участка возбранялся. Мы быстро нашли прозвище бабушке — «Контролерша Шагов». Она высматривала наши следы на земле. А покончив с проверкой, она угощала нас кусочком домашнего клафути и требовала съесть все до крошки, даже если десерт был слишком сладким или вовсе испортился.

Каждую субботу мой отец снимал с крючка ключ, висевший над часами с маятником, и отправлялся на улицу в сопровождении дедушки. В этот момент мы с младшим братом спрыгивали со стульев и шагали за ними вслед. Однако строгий голос контролерши тут же призывал к порядку:

— Туда можно только взрослым!

Однажды я не удержался и возразил:

— Но я уже большой! Мой рост — метр двадцать один сантиметр, и я вешу двадцать один килограмм и триста граммов! Так медсестра сказала маме! — Затем я показал пальцем на брата: — Это он тут маленький!

Тогда дедушка схватил меня за руку и потащил за собой, но брата оставил на месте. Наконец-то я оказался у решетки с замком. Поворот ключа — и передо мной предстал огромный зеленый рай с высокими деревьями…

Отец направился к стволу и достал большой сачок, который когда-то смастерил из сетки из-под картошки. Вооружившись палкой и мешком, дедушка устроился чуть поодаль. Мы втроем сидим молча и недвижно у зарослей крапивы. Вдруг я заметил — и мне это не показалось, — как в траве что-то шелохнулось… Я прислушался: каждые три секунды оттуда доносилось «псшууут, псшууут». В крапиве точно что-то затаилось. Отец и дедушка приготовились.

— Не двигайся! Они сейчас появятся! — крикнул отец.

Я и не собирался, замерев как столп. Сердце колотилось, в висках стучало, и мне почудилось, будто я падаю в обморок. До меня доносилось только одно — это странное «псшууут», неотвратимое, словно стук метронома. Океан крапивы всколыхнулся… Там что-то гигантское! Теперь я понял, зачем на воротах висел замок: в глубине сада завелось чудище, и его нужно поймать. Отцовский сачок внушал мне мало уверенности. Что же касается дедушки с палкой, то тут и говорить не о чем…

Вдруг из зарослей показалась зеленая голова, украшенная золотистым клювом и белым воротничком на длинной вытянутой шее. Я тут же узнал птицу — селезень кряквы, или «ш’майяр», как ее называют в наших краях. Ее вызывающий взгляд меня почему-то успокоил. Получается, это и есть крапивный монстр?! Птица зевнула, подалась вперед клювом и прошипела — а точнее, издала тихое «псшууут», словно одной утиной красоты ей вполне хватало. Что ж, получается, наше чудовище не столь уж и впечатляющее, да еще и безголосое…

Дедушка принялся размахивать мешком во все стороны. В тот же миг из крапивных зарослей высунулись головы: сначала одна, потом две, пять — сотня. А вот и тело монстра, состоящее из утиной стаи! И все ради одного самца! Никто из них не похож на селезня кряквы: оперение цвета опалой листвы и коричнево-серые клювы. Они выглядят и ведут себя иначе. Самки гораздо любопытнее и озорнее.

Одна из них, с самым светлым оперением на голове, вытянула шею, словно травинка к свету. Она набрала в грудь воздуха и завопила от удовольствия, глядя на едва поднявшееся солнце. Ее вопль звучал мощно и чисто. С первой ноты я замер… У утки голос оперной дивы.