Я люблю эту школу, учителей, занятия и разные экскурсии — особенно в парк Маркантер, Дом птиц… Там я могу блеснуть своими безупречными познаниями о пернатых. Однако всякий раз, когда я пытаюсь это доказать одноклассникам и сопровождающим, с гордостью заявляя, что пеганка — это утка в костюме арлекина, которая прячется и гнездится в кроличьих норах, слева или справа обязательно раздастся чей-нибудь голос:

— Невероятно! Джонни сам как птица! Но сын Буко еще умнее…

Как такое может быть? Я знаю все о птицах, оперениях, расцветках, пениях, клювах, повадках… Но остальные соглашаются с тем, что поначалу было лишь робким высказыванием: говорят, сын Буко может наизусть перечислить все семейства птиц по-французски и на латыни, а также владеет новейшей классификацией видов и утверждает, будто общается с самыми известными орнитологами региона.

Мне прекрасно известно, о ком идет речь. О сыне аптекаря. Это великан, выше меня на три головы. А еще он старше на два года и уже учится в средней школе. Он всегда возвращается с уроков, закинув рюкзак за спину, словно несет парашют.

Иногда он пересекает футбольное поле, на которое выходят мои окна. Такой нелепый, вечно в резиновых сапогах, откуда и его прозвище — Резиновый Сапог. Он не занимается спортом и шагает через поле, даже не оглядываясь и не выказывая ни малейшего желания погоняться за мячом… А для меня футбол — синоним свободы, щедрости и общности, когда команды формируются с ходу, без деления по возрасту, и у нас появляется возможность поиграть с шестнадцатилетними ребятами. Мне повезло: благодаря способностям к спорту я могу блеснуть и завести друзей.

В семь часов вечера отец возвращается с работы, и по дому расползается почти невыносимый запах овчарни. Хотя мама в мгновение ока отправляет папину одежду в корзину для грязного белья, ничего не поделать: вонь стада уже впиталась в стены. Отец — простой работник у богатого землевладельца, которому принадлежат земли, скот, замок и даже благородный титул. Некоторые называют этот несмываемый с кожи запах сельских забот отметиной рабочего, трудового класса, бедности. Смесь пота, усталости и животных. Для меня это запах вечера.

Решение префектуры

Из трех заявок на открытие аптек, поданных моим отцом, префект Соммы принял только одну — в деревне Аррест. Мне было два года. Позади остались жизнь в Тулузе, магазинчики с разными вкусностями, мы осели в волшебном квадрате, по углам которого расположились Сен-Валери-сюр-Сомм, Ле-Кротуа, Буамон и Катиньи. Вскоре я осознал, что решение префектуры отправило меня в самое сердце миграционного пути основных видов морских птиц в западной Палеарктике [1] .

Да, прямо в центр! Листая атласы, мы следим за маршрутами птиц по картам сверху, но здесь мне, ребенку, достаточно было поднять голову, чтобы увидеть стаи, летящие в Африку с наступлением зимы и возвращающиеся к полярному кругу по весне.

Мое счастливое детство проходило в этой деревне, с одной улицей длиной почти в два километра. Меня наделили почетным званием «сын аптекаря». Все начиналось с дороги в школу. Но главным образом — на обратном пути. Родители согласились, чтобы я возвращался домой на велосипеде или пешком при условии, что не стану слишком задерживаться. Так я, ведомый любопытством, урвал клочок свободы до выполнения домашних заданий.

Я глазел на фермерские дворы и шнырял здесь и там. В час после уроков в небе происходит удивительное действо с великой когортой чаек, которые летят клином в закатных лучах к бухте, чтобы там заночевать. Едва заметив побережье вдали, стая поднимает галдеж. Сначала кричит вожак, а затем присоединяется остальная стая. Таким образом, старые или отстающие особи предупреждены, что вскоре они доберутся до матраса из песка и морской пены и отдохнут.

Вечер за вечером я наблюдаю за этой церемонией, достигающей кульминации в тот момент, когда птицы группируются в лучах закатного осеннего солнца. И в один прекрасный день именно в этот час, между пастбищами Лелон и домом Алиаме, случилось нечто…

Я шагал. Стайка чаек тихо летела над головой, как вдруг издала крик, испугавший меня. Я обернулся, пропустил с три десятка птиц и, сам не зная почему, тоже принялся кричать. Закричал, цепенея и призывая. Звук вырвался из груди и принял форму известного мне пения — пения тех, кто только что пролетел надо мной.

В тот же миг стая свернула налево, сложила крылья и спикировала к востоку. Она пролетела над ангаром какой-то фермы и снова оказалась надо мной, издавая свое «кьяаау-кьяаау», характерное для чаек, когда они ищут контакта. Затем птицы улетели. Я крикнул снова — они вернулись… И ответили. Наши голоса слились в унисоне. Я порхал, они уносили меня ввысь на этой звуковой нити, связывающей с небом…

Стая, летевшая выше и кричавшая громче, позвала за собой моих пернатых друзей, увлекая подальше от нового собрата, пригвожденного к земле.

Я умею петь как серебристая чайка! С тех пор каждый вечер, в любую погоду, едва только распахивались школьные ворота, я спешил на встречу с птицами. Постепенно начал экспериментировать с разными звуками, учитывая возраст и иерархию, — вплоть до интонации птенцов-попрошаек.

Понемногу световой день увеличивался, и наши расписания перестали совпадать… Тогда я открыл для себя пение, доносившееся с деревенских улиц. У семьи Моншо — гуси, у мальца Пьера — петух и голуби, на вишневом дереве Граденов — дрозды. Петухи и курицы — у Блондинов и Сеньоров, однако их крошечные питомцы обладают дикими повадками — с ними лучше не шутить. У дома пятьдесят шесть по улице Катиньи — шесть куриц и три петуха. На пастбищах — суссексы, чье белоснежное оперение и черный воротничок отражаются в ярко-красном гребне. Они выглядят очень забавно: этакие аристократы прогуливаются в траве, глубоко убежденные, что они самые красивые курицы во всей округе.