— Что скажете? — спросила она после нескольких минут молчания.

Ментор вздохнул:

— Это ужасно.

— Почему?! По моим расчетам, должно сработать!

— И в этом весь ужас. Сеньора, запрещенные заклятия закрывают в хранилищах не просто так. Кто-нибудь еще знает об этой разработке?

— Нет.

— Вот и хорошо. Пусть так и остается. Уничтожьте все черновики и записи. И если я когда-нибудь узнаю, что вы вернулись к этому исследованию, ссылка в скит покажется вам райским курортом.

— Я понимаю ваши опасения, поэтому и показываю черновик вам. И только вам. Но вы же видите, что все можно изменить. Сделать заклятие безопасным.

— Безопасным? Что вы вкладываете в это слово? Отсутствие фатальных последствий для тела и разума колдуна? Это иллюзия. Невозможно сделать безопасным то, что дает одним существам повод и возможность заключить других в рабство. Я понимаю ваше стремление совершить что-то великое и грандиозное. И даже могу понять личные мотивы. Но послушайте и запомните, — ментор подошел ближе и заглянул ученице в глаза, требуя максимального внимания. — Всегда, во все времена самые страшные чудовища появлялись не тогда, когда открывался коридор в Пустошь, а когда люди пытались изменить свою природу в угоду эгоистичным амбициям и власти. Или из страха перед смертью. Но она тоже дана не просто так. Хрупкость вашей жизни призвана научить заботиться друг о друге и ценить отпущенные крохи времени. И пренебрежение этими вещами превращает людей в монстров похуже диких диабу. Диабу жрут, чтобы выжить. Монстры убивают, потому что могут или хотят. Калечат ради собственных благ, разменивая собратьев за бесценок. Ваши предки знали об этом не понаслышке. И вы сами продукт подобных изысканий. Но все же человек. Так будьте им до конца.

Он поднял лист перед лицом девушки. Вера обиженно поморщилась, но взяла со стола коробок спичек. Неровный огонек полыхнул над пальцами колдуньи, отбросил на стены танцующие тени, подсветил ее лицо рыжими отблесками. Педру поднес лист к спичке и подождал, пока черновик хорошо разгорится. Перевернул пламенем вверх, позволяя заклятию медленно истлеть.

— А все же мы могли бы… — спокойно заметила Вера, когда ментор смахнул с руки пепел.

Педру положил руку ей на плечо, и сердце его на миг сжалось от того, насколько этот жест оказался отстраненным и холодным. Не было больше накатывающих волн, рожденных русалочьей природой, того глубинного зова и единства, которым обычно отзывалась в нем связь с колдуньей. Ее сила по-прежнему ощущалась на пальцах, но лишь закрытым серебряным панцирем, не пускающим внутрь. Разбивающим любую силу, желающую проникнуть за стены. Так вот какой ты стала, маленькая девочка…

А ведь он этого не видел, не понимал, всегда оставаясь рядом, легко проникая под завесу резонанса не врагом, но спутником. Горечь сожаления затопила сознание. И лишь одно не давало забыться и отчаяться. Это было неизбежно, они оба это знали с самого начала. И не могли изменить.

— Тогда это были бы уже не мы… Летим, сеньора. Время на исходе.

Академия только-только начинала просыпаться. Самые ранние студенты бежали по дорожкам с полузакрытыми глазами. Тихо шныряли бештаферы. Педру не стал залетать на территорию. Приземлился около ближайших к корпусу колдуньи ворот. Вменять нарушение комендантского часа за ранний подъем не станут, так что колдунья сможет сама спокойно дойти до общежития. Причем, вероятно, не своего. Разговор с ментором для девушки не последний на сегодня. Предстоит еще объясниться с женихом.

Педру поставил Веру на землю, но не выпустил из объятий. Да и она не попыталась отстраниться сразу. Непривычно. Пусто. Ментор понимал, что она, так же как и он, еще пытается уловить отголоски растаявшей близости. Хотелось утешить, да нечем.

— А все-таки вы послушались моего совета по части отношений, — хитро прищурился Педру, — предпочли надежный расчет переменчивым эмоциям. Я горжусь вами, сеньора.

— А вы все-таки что-то да понимаете в любви, — ответила ему в тон Вера.

— Понимаю, но не обманывайтесь. Я бештафера. С большим опытом и памятью множества людей. И, признаюсь, с почти маниакальной склонностью к опасным авантюрам и играм. Не больше. Быть может, мне стоит извиниться за то, что заставил вас верить в невозможное, но это тоже ценный урок. Усвоенный вами на отлично. Так что не грустите сильно о первой своей любви, фантазии юности редко становятся чем-то настоящим.

Вера засмеялась и отстранилась от ментора:

— Вся жизнь — урок, вы неисправимы, ментор Педру.

Он развел руками. А как иначе? Девушка покачала головой:

— Спасибо за совет, я прислушаюсь. Пусть вы и не первая моя любовь. Но самая настоящая.

— Не смею спорить, сеньора.

Хороший момент для прощания. Печально прекрасный. Идеальный, чтобы, как говорит Диогу, достойно завершить дело. Даже если это была игра. Такая простая и человеческая. Но приятная и совсем не чуждая бештафере, вопреки устоявшимся мнениям. Он сохранит в памяти как ценное сокровище и эту девушку, и прожитые годы, и туманный парк, едва тронутый рассветом. И принятие разлуки. Навсегда они останутся частью его самого.

А она. Будет жить так, как выбрала. Быть может, забудет, людям свойственно забывать. А может, и сохранит, ведь все собирают и берегут свои сокровища. Листают рассыпающиеся страницы памяти в надежде вернуть и пережить. Роза, лента, корона, кинжал… маяки на дороге к прошлому. Свидетельства почти человеческих поступков, почти человеческий чувств. Ментор так усердно подражал людям, пытаясь научить свою «протеже» важным вещам, что закончить историю по-бештаферски холодно казалось неправильным. Человек бы поступил романтично и красиво. Цепляясь за мгновения и страсть. И в этом действительно таилось, что-то прекрасное.