Пилот остался на своем посту. Навсегда.

Тело в летном комбинезоне висело на ремнях, неестественно выгнувшись. Штурвал при ударе сработал как копье, пробив грудную пластину бронежилета и войдя глубоко в грудную клетку. Кровь уже не текла — она запеклась черной коркой на приборной панели, залив тумблеры и датчики. Визор шлема был разбит, скрывая лицо за сеткой осколков, но рот, искривленный в последнем крике, был виден отчетливо.

Зрелище не из приятных, но жалость — роскошь, недоступная выжившим. Мой взгляд скользнул ниже.

На поясе мертвеца висела кобура.

— Прости, брат, — прошептал я, хотя голос прозвучал сухо и безэмоционально. — Тебе оно уже не пригодится.

Подобраться к нему было непросто. Кабина перевернута, кресла нависают сверху. Пришлось встать на приборную доску, стараясь не поскользнуться на липкой крови. Ботинки скрипнули по стеклу датчиков.

Я потянулся к поясу пилота. Пальцы нащупали застежку кобуры. Кожа задубела, кнопка заела намертво. Возиться некогда. Я выхватил из кармана шинели найденную зажигалку, чиркнул кремнем, но тут же передумал. Огонь здесь — плохая идея. Пары топлива ведь могут витать тут.

Спрятал зажигалку. Уперся ногой в кресло пилота, схватил кобуру обеими руками и рванул.

Ремни, удерживающие тело, скрипнули. Труп качнулся, словно живой… крепление кобуры не выдержало, кожа лопнула. Я едва удержал равновесие.

В руках оказался лазпистолет. Укороченная офицерская версия. Надежная машинка, если следить за ней. Я быстро проверил индикатор энергоячейки. Половина заряда. Не густо, но лучше, чем ничего. Взвесил оружие в руке — баланс привычный, рукоять легла в ладонь как влитая.

Пристегнул трофей к своему ремню, рядом с пустым креплением для кортика. Теперь у меня есть аргумент для ближней дистанции. Лазган — для работы, пистолет — для сюрпризов.

Стук снаружи изменился. Теперь они били где-то в районе грузового отсека. Скоро они поймут, что внутри никого нет, и двинутся сюда. Нужно уходить.

Единственный выход — через фонарь кабины.

Бронестекло было покрыто сетью трещин, но все еще держалось. Имперское качество. Рассчитано на то, чтобы выдержать попадание шрапнели и атмосферный вход. Но сейчас оно стало крышкой моей ловушки.

Я перехватил лазган за ствол, используя его как дубину. Приклад у него — тяжелый, армированный пластик.

Первый удар пришелся в центр "паутины". Глухой звук, никакой реакции. Руки отозвались болью в суставах.

— Давай же, — процедил я сквозь зубы.

Второй удар. Трещины поползли дальше, змеясь к краям рамы. Кусок стекла откололся и упал вниз, звякнув о шлем пилота.

Снаружи кто-то заорал. Они услышали.

— Он там! В кабине! — голос был хриплым, искаженным вокс-решеткой дешевого респиратора.

В третий удар я вложил всю злость, что накопилась за последние полчаса. Приклад врезался в стекло. И оно не выдержало. С жалобным звоном прозрачная преграда осыпалась дождем острых осколков, открывая путь наружу.

В лицо ударил холодный воздух. Вкус гари, пепла и чего-то химического. Атмосфера моей любимой войны.

Я подтянулся на руках, цепляясь за раму фонаря. Острые края резали перчатки, но я не обращал внимания. Мышцы ныли, тело протестовало, требуя отдыха, но Корвус внутри меня гнал вперед. Движение — жизнь. Статика — смерть.

Рывок. Я перевалился через край кабины.

Земля встретила меня жестко. Я не удержался и полетел вниз головой, не успев сгруппироваться. Удар выбил воздух из легких. Лицо погрузилось во что-то мягкое, холодное и омерзительно липкое.

Грязь.

Я лежал, хватая ртом воздух, и чувствовал, как жижа затекает за воротник шинели, пропитывая ткань ледяной влагой. На губах остался привкус железа и машинного масла. Кадианская грязь. Говорят, она никогда не высыхает полностью, потому что пропитана кровью стольких поколений, что сама земля разучилась пить влагу.

Нужно встать. Лежать нельзя, ведь лежачая мишень — мертвая мишень.

Я уперся руками в землю, отжимаясь. Грязь чавкала, неохотно отпуская добычу. Поднялся сначала на колени, потом, шатаясь, выпрямился во весь рост.

Я осмотрелся.

Картина была безрадостной, но величественной в своем разрушении. "Валькирия" рухнула в глубокую воронку, вспахав землю на десятки метров. Корпус переломился пополам, хвостовое оперение торчало в небо, как надгробие. Вокруг дымились обломки — куски обшивки, вырванные с мясом узлы двигателей. Черный дым поднимался к багровому небу жирными столбами.