Но с НИПами всё было иначе. Жало относился к ним с холодной, почти звериной бесчувственностью. Пнуть, толкнуть, ткнуть копьём — для него это было так же естественно, как стереть грязь или кровь с доспехов. В реальном мире мало кто сюсюкался с виртуальными ассистентами, вот и Жало не считал нужным церемониться с их физическими воплощениями. Возможно, истинная причина крылась глубже — в какой-то занозе, которая засела так глубоко, что и не разглядеть, но Жало молчал, а значит, эта причина так и оставалась тайной, скрытой за его сварливым фасадом.

Жизнь среди Невозвращенцев текла по своим законам. Здесь никто не спешил раскрывать душу, а уж тем более выкладывать личное — те крохи, что связывали с реальным миром. В этом удивительном виртуальном пространстве не существовало никаких Дим, Маш и Кристин. Они остались там, по ту сторону, в капсуле виртуальной реальности. Здесь же каждый заново лепил себя — от обнажения своей истинной сути до выбора ника, который для многих становился их настоящим именем.

Жало умудрился отличиться даже тут. При создании персонажа страж не особо заморачивался с ником, поскольку хотел побыстрее войти в игру. Он выбрал ник на грани, заменив пару букв в крепком матерном словечке. Так он пополнил ряды бедолаг, застрявших в игре с дурацкими никами, и нельзя было ни изменить его, ни тем более пересоздать персонажа. На помощь пришли выбранный класс и основное оружие — копьё, которое не пользовалось особой популярностью у других. За виртуозное владение копьём и стиль с резкими, точными выпадами, страж с нелепым ником получил прозвище «Жало», которое так и прилипло. Сам Жало был вовсе не против.

Путь до нужной точки был неблизким. Тишину изредка нарушали жалобные стоны измученного Сигила и короткие разговоры друг с другом. Скучающий Жало начал донимать Латча — самого хлипкого в четвёрке. Узкое лицо целителя, бледное, будто солнце никогда его не касалось, обрамляли светлые, взъерошенные волосы. Светло-серые глаза, полные вечной тревоги, всегда бегали по сторонам. Латч был хорошим хилом, но без силы и духа, и Жало это чуял. Со всеми он держался на равных, но Латч то и дело ловил колючие взгляды и острые словечки, ранящие больнее копья. Жало не оскорблял напрямую, не издевался, но в его тоне сквозило такое пренебрежение, что парня, всегда сутуло плетущегося где-то позади, невольно становилось жаль. Отчасти дело было в ремесле: Жало стереотипно считал, что стоять за спинами и хилить — бабская работа, недостойная «нормального мужика». Всё это переплеталось, формируя соответствующее отношение. Когда Латч неуверенно спросил, почему Жало не обратился к нему за советом насчёт Сенечки, cтраж лишь загоготал — громко, от души. Смех эхом ударил по деревьям, и ответа красноречивее придумать было нельзя.

Спустя час осторожного марша деревья наконец расступились, и впереди открылось оно — место, к которому они шли. Впереди стелился пляж — полоса мягкого песка, белого, как свежий снег, и сверкающего под солнцем. За ним простиралось безмятежное синее море, чьи лёгкие волны лизали берег, оставляя пенные кружева. Вдалеке, у самого горизонта, маячила тёмная точка — остров, который казался каплей чернил на голубом холсте.

— Ах, какой же кайф! — Жало выдохнул, растянув губы в улыбке. — Каждый раз сюда прихожу, как в первый!

Горниш кивнул, прикрыв глаза и наслаждаясь ветерком, несущим соль и прохладу.

Жало грубо подтолкнул Сигила к воде:

— Чё застыл? — рявкнул он. — Топай! Слушай, ты хоть видишь эту красоту?

Горниш слегка покачал головой. Жало ведь прекрасно знал ответ на свой вопрос, но всё равно спрашивал. Парни, что серьёзно повредили Сигилу глаза, чуть не спутали им все карты. Обычный НИП остался бы слепым, но в случае с Сигилом какая-то системная особенность поддерживала его зрение. По его словам, он видел лишь смутные очертания. Без этого им пришлось бы тащить слепца на себе.

— Чё молчишь, а? — Жало не унимался. — С тобой же говорю!

Он снова ткнул Сигила в спину, на этот раз сильнее.

— Да ладно, Жало, не мучай беднягу. Ему и так осталось жить несколько минут.

Жало что-то буркнул себе под нос, но копьё опустил. Его тупой конец ткнулся в белый песок. Горниш замер, оглядывая окрестности. Здесь не было той ослепительной красоты, что в других живописных уголках карты, но в воздухе витало нечто особенное. Первозданное, почти нетронутое. Ни мобов, ни игроков, ни даже чужих следов. Кроме их редких визитов, это место хранило нерушимую тишину.

Жало сгрёб Сигила за тощее плечо и подтолкнул к воде. Латч угрюмо плёлся следом, нервно озираясь по сторонам. Горниш отступил к большому плоскому камню, что выступал из песка, словно древний ориентир. Сапоги коснулись гладкой поверхности — сухой, будто волны никогда не лизали её своими языками. Горниш взмахнул рукой, и перед глазами развернулась россыпь иконок заполненного инвентаря. Пальцы ловко выудили нужный предмет. В правой руке блеснула тонкая пластинка с крохотной выемкой в центре. Горниш нажал на неё большим пальцем, и по гладкой поверхности пробежала рябь — круг очертил сам себя.

— Ты не думай, — Жало наклонился к Сигилу, который уже осел на колени, беспомощно проваливаясь в белый песок. Толстые пальцы грубо вцепились в спутанные волосы пленника и резко дёрнули его голову вверх. — Я не из пустого любопытства спрашиваю. Мы тут десятки таких, как ты, прикончили, но у них глаза были обычными. А ты другой. Что из этой красоты тебе открыто, а?

Сигил молчал. Молчал и Жало. Латч, нервно сжав посох, переводил настороженный взгляд от раздражённого товарища к тёмной глубине леса.