На дорогу вышла бабка, спросила — заблудился что ли? Вышел, размял ноги, закурил, бабке подмигнул — да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве у профессора одного водителем, дачку велел подыскать, вот кружу по вашим краям, красотища, конечно, но какие тут дачки?

Да не сказать, чтоб заблудился, тетенька, я в Москве

у профессора одного водителем, дачку велел подыскать…

Бабка закивала — и не говори, мол, неперспективные деревни, того и гляди нас в один поселок сселят, а я здесь родилась, и мать моя, и ее мать, триста лет мы тут кукуем. Эдик и среагировал на «триста лет»:

— А наверное, у вас и избы антикваром набиты, раз уж вы тут веками? — как будто в шутку, но по глазам можно прочитать, что не шутит, вопрос важный. И бабка прочитала, тоже сменила режим разговора, сейчас торговаться начнет.

— Самовар, что ли нужен?

Тут уже нужно в лоб:

— Да зачем самовар. Профессор иконы любит.

Молчание. Такое молчание, как будто и вправду думает, чем помочь. И увы:

— Ой нет, сыночек, тут по весне ваши уже заезжали, забрали, что было. Я им Одигитрию свою отдала, мне-то зачем, а у них музей, люди пусть посмотрят. Двадцать пять рублей выручила, двадцать пять.

Эдик тоскливо затоптал окурок. Бабка вдруг засуетилась.

— А вообще ты знаешь, картины есть, красивые. Две. Погоди, сейчас покажу, — и ушла куда-то, вернулась с ключами. — Пойдем.

Вот уж о чем он никогда не думал, что станет президентом. Пусть маленькой и, в общем, сомнительной республики, но какая разница — член ООН, в чужих столицах принимают, и не только в Нижнем, не только в Казани — был уже и в Варшаве, и в Лиссабоне, когда-нибудь и на Лондон получится замахнуться. В Лондон-то вообще приятно будет вернуться, первый и последний раз он там был на Олимпиаде, и слушал еще российский (музыка Александрова) гимн, стоя на пьедестале — выше всех, потому что золото, триумф российского пловца. После Олимпиады в далекий отпуск не поехал, остаток лета провел в родном Спасске, купаясь уже не в олимпийском бассейне, а в любви земляков, наш герой, наш ястреб — и на улицах узнавали, и в лучших домах города побывал, вообще во всех, и тут нечего жалеть о нарушениях режима — до следующих Игр не дотянет, возраст уже, но о будущем волноваться повода не было, еще в Лондоне на закрытии его дернул за рукав тот очкастый из делегации и даже не спросил, поставил перед фактом — депутатом будешь? Паша кивнул, очкастый улыбнулся и с нажимом добавил — От ЛДПР, ладно? Как будто если бы не «ладно», ему бы предложили что-то другое.

В Госдуме было скучно, но отсидел два с половиной срока, особенно не отсвечивал, видимо, это и помогло — для земляков так и остался нашей гордостью, самым знаменитым уроженцем, всемирно знаменитым, и когда зашла речь о президентстве — да кого еще звать, вот же он, наш Джордж Вашингтон, а то и Ататюрк (но лучше все-таки Вашингтон).

И, видимо, только теперь настоящий стресс-тест, шутка ли — исчез министр. Пускай всего лишь культуры, но министр же, персона стратегическая, да и прямо скажем, и перед республикой, и лично перед президентом Ястребовым Павлом Андреевичем заслуги у министра Гаврилова были поболее, чем у многих.

И главная заслуга, она же — геральдический курьез, прямо над креслом президента, на стене, в какой стране еще такое было, чтобы второй герб за три года. Но в Китежской республике так и вышло, поначалу на бегу вместе с флагом утвердили рисунок озерной глади с белокаменным кремлем под водой, а уже через год — да что тут говорить, событие, и все Гаврилов — от идеи до реализации. Президент его за это орденом наградил, не забывая, между прочим, что и орден святого Георгия Всеволодовича тот же Гаврилов и придумал, а по слухам даже сам и нарисовал.

На самом деле просто так все совпало, сошлись в одной точке несколько линий, иногда так бывает, а чем это считать, закономерностью или чудом — ну вот Гаврилов об этом даже и не задумывался, и, говоря совсем честно, сам ничего не делал, только наблюдал за тем, как все происходит само.

Началось с поездки в одну воинскую часть — конечно, и армия тоже есть у молодой республики, куда ж без нее. А откуда она взялась — да как у всех, что стояло в области с российских времен, то и стало новой армией, переприсягнули и служим. Мотострелки, ракетчики и десантный полк еще, ничего особенного. Но президент — спортсмены вообще довольно мудрые люди, — всегда говорил, что к военным нужно относиться серьезно, они, если что не так, могут и власть захватить, поэтому нужна, если хотите, профилактика переворота, и самое простое в этом смысле — да разговаривать с ними почаще да поучастливее, понимать, что им не нравится, чего они хотят. Не идти на поводу, но практика показывает, что никто особо и не рассчитывает, что все его желания будут исполняться, и большинству достаточно того, чтобы их просто выслушали, а Гаврилов как человек служивший, воевавший — он и слушать умеет, и язык, на котором говорит армия, знает, да и в мэрии, если кто забыл, занимался ветеранами. Вот пусть иногда ездит по частям, пусть интересуется культурными запросами; Гаврилов эти поездки любил не очень, скучновато и от алкоголя трудно отказываться («за рулем» их обычно не убеждает), но быстро привык, да и не так ведь и часто — три-четыре раза в год.

И, значит, добрался до той части, к ракетчикам как раз. Командир провел экскурсию, с солдатиками пообщались — даже интересно, — ну и в финале зашли к командиру в кабинет, небольшое угощение и памятный сувенир. Угощение налили, и тут Гаврилов бросил взгляд на постер на стене — неожиданно, мол, живопись любите, да еще такую.

Картина и в самом деле была — ну, по нашим-то временам уже и не странная, такое уже и классикой считают, но мы же и не на биеннале, мы в воинской, черт возьми, части в приокском лесу. Наверное, это коррида — бык стоит изогнувшись, как перед смертельным прыжком, но мы видим его как будто сверху, может, и с неба, тем более что хвост его задевает солнце, оранжевое, яркое, закатное. Рог у быка — один рог, правый, — разрисован цветными прямоугольниками, то ли флажки, то ли какая-то супрематическая композиция, неясно, но на рог ты смотришь во вторую очередь, потому что первое внимание привлекают глаза. Что это за глаза — два черных круга, ничего в них нет, как будто пустые, но эта пустота так на тебя смотрит, что требуется усилие, чтобы оторвать от нее свой взгляд. Гаврилов эту картину видел и раньше на репродукциях, но глаза быка от этого менее волшебными не стали, ему пришлось дернуться всем телом, чтобы отвести глаза от быка, снова посмотреть на командира, который обтер усы и, смущаясь, сказал: