В епархиальном управлении секретарь спросил, высморкавшись:

— За что вас так? Чем владыке не угодили?

— Не тайга ведь. — Иеромонах смотрел на лобастый бюст Ленина. Ветерок бомбил оконную сетку жменями тополиного пуха.

— Хуже, — прогнусавил простуженно секретарь, — болото. Карьеры тут не построите.

«Я так-то храм строить приехал», — подумалось молодому священнику, но вслух он этого не сказал. Не возгордись в деяниях, сказано.

Секретарь выдал документ о назначении. Епархиальный водитель доставил к уполномоченному по делам религии («Как зовут? Какой ты отец мне? Фамилию называй!»), а после повез мимо резных изб и обшарпанных пятиэтажек, мимо возводящихся спальных районов. Шоссе рассекало степные луга.

«Уповаю на милость Твою»…

Машина затормозила в поле.

— Добро пожаловать, — сказал водитель. Вытащил чемодан из багажника. Иеромонах, задрав голову, прикрыв глаза ладонью, глядел на обитель, в которой отныне служил настоятелем.

Церковь не функционировала с хрущевской поры. Деревянная маковка зияла прорехами. Тес прохудился. В притворе колосилась трава. И все равно постройка впечатляла, иеромонах вспомнил наставления зодчим одного митрополита: возводите, как тому полагает мера и красота.

— Двадцать лет снести собирались, — сказал водитель, — колокольню спилили на дрова.

Из ближайшей деревни прибежал приходской староста.

Вида церкви он стеснялся, как чумазого родственника.

— Что ж мы сами-то? Без финансирования, без поддержки? На сторожа епархия копейки не дала. И на казначея, и на регента с хором. Мол, храмов много, а это — рухлядь.

Зажглось паникадило. Отцу Владимиру стало дурно. Пол заливали лужи. Иконостас облюбовали пауки. Престольную икону испоганили матерными словами, пририсовали святым усы. Но с потолка, как и три века назад, взирали строгие и величественные апостолы.

— Здесь клуб был, — виновато промолвил староста, — под фресками танцевали. И я танцевал.

На севере видел отец Владимир деревянные молельни, по венчики вросшие в землю. Старухам приходилось на животах вползать внутрь.

— Вот так вот, — сказал староста.

За дверями загудел двигатель, умчал автомобиль. Священник склонился у Царских врат, поцеловал престол. Ощутил: не вытоптали плясуны Божий дух из церквушки.

— Где мне ночевать?

— Есть келья наверху.

Староста показал ему каморку с лежанкой и закопченным письменным столом. Бойница почти не пропускала свет.

— Мне к жене пора, — сказал староста. — На сносях она. Вы… вы окрестите ляльку?

— Окрещу.

Староста ушел. Отец Владимир поискал на улице колодец, а нашел целую колонку. Набрал ведро, совершил омовение кельи. Поужинал просфорами. И, облачившись в епитрахиль, перепоясавшись, со служебником под мышкой, спустился к алтарю.

— Миром Господу помолимся! О избавитися нам от всякия скорби, гнева и нужды Господу помолимся!

Он служил всенощную в разрушенном храме, провозглашал слова ектеньи, а снаружи шелестела степь, парили летучие мыши, пиликали сверчки. И умолкли будто, когда он сильным и чистым голосом запел Великое славословие.

К утру появился хромой мужичок в кепке. Вручил тарелку горячей картошки, пучок лука.

— Благословите, батюшка. Я за регента могу.

«И сирые и убогие», — вздохнул про себя отец Владимир. Он пригласил гостя в келью. От будущего регента пахло сивухой.

— Далеко ли отсюда действующие храмы?

— Далече. В Шестине уж, у стадиона.

— Туда ездите?

— Туды. Раньше на клиросе там пел, но турнули, — он приставил палец к адамову яблоку, — знамо за что.

— Музыкальной грамоте, литургике обучен?

— Не посрамлю. И за чтеца могу.

— Стихарь есть?

— Женка пошьет.

— Пьяный придешь — выгоню в шею, — сказал иеромонах и добавил: — Как пса.

— Не извольте беспокоиться. Я опосля.

Отец Владимир ел картошку, а мужичок смотрел на него беззастенчиво.

— Вы, батюшка, говорят, плотничали?

«Откуда узнал? — удивился священник. — Небось из секретариата слушок просочился».

— Немного.

— Отремонтируем церковку? Паства будет, обещаю. Люди ждут.

— Даст Бог.

Мужичок улыбнулся, показал желтые зубы.

«А будут ли средства? — подумал отец Владимир, в очередной раз исследуя протекающий потолок, настил поруганного храма. — А на что расщедрится епархия, горисполком? Где брать кровельное железо, краску, олифу, материал для звонницы, не говоря уж о колоколах?»

Церковь не должна быть безъязыкой, — считал священник.

За заботами застал его стриженный ежиком гражданин средних лет. Вбежал, запыхавшийся.

— Отче! Мать умирает. Соборуйте ее.