— Да, вот так, вот так, — шептала она. Белые локоны разметались по подушке. Груди подпрыгивали в такт толчкам.

— Погоди! — взмолился любовник. — Не сдержусь.

Он был таким смешным, развлекал ее байками о кругосветном плавании, о немыслимо далеких странах. О вещах вне Шестина, города, в котором она застряла навеки. Они гуляли по центру и целовались под вязами, и она не думала о дурных снах. Коля напоминал пирата.

— Я пью таблетки, — сказала она, прикусила мочку его уха.

Он застонал, забился на ней. Отдал частичку себя.

В минувший понедельник Инна отдыхала от работы перед телевизором. Листала журнал и клацала пультом, подыскивая мелодраму на ночь. Она застопорилась на канале «ТВ-Голд». Местное телевидение показывало передачу о ее доме. Коптер парил над полем, снимая здания сверху. Нефункционирующие дымоходы. Двускатная крыша. А вон окно, то самое, за которым она сейчас сидит. И заболоченная река, и поле…

Она добавила звук.

— …Шедевр архитектуры, — говорил диктор. — Несомненно, лучшее творение архитектора Элле.

Камера плавно вклинилась в подъездный портал, демонстрируя этажи и лестницу, по которой Инна спускалась и поднималась ежедневно. Диктор рассказывал об истории здания. В кадре появился худощавый мужчина с черными подрисованными бровями и темно-карими глазами. Инна подумала, что гримеры переборщили, пудря его. Титр сообщал, что это жилец дома, Адам Садивский.

— Он живой, — сказал Садивский. — Дом — живой, он мой друг. Он друг всех, кого приютил.

Инна решила, что передача давнишняя. Никаких Адамов среди ее соседей не было.

На футболке мужчины краснел принт. Толстые буквы складывались в слова «БААЛ-ЗЕБУБ».

— А это правда, — спросил ведущий — тень за камерой, — что дом исполняет желания?

— Если в это верить, — хитро улыбнулся Садивский.

Теперь канал транслировал мультфильм, стилизованный под обучающие материалы. Художник нарисовал на компьютере Иннин дом. Рожки дымоходов и гипсовые фрукты. Играла навязчивая мелодия, навевающая воспоминания о восьмибитных приставках. Тот же диктор вещал на фоне:

— Знакомьтесь, Лиля!

Мультяшная девочка была чем-то расстроена. Она наблюдала из окна, как сверстницы гоняют по двору на великах, рассекают от турникета до заросшей аиром Змийки.

— Лиля хочет велосипед, но у мамы совсем нет денег!

Показали крупным планом дом, и дом произнес, используя входную дверь, как рот:

— Попроси у меня!

Говорил дом с окающим акцентом, как вологодский крестьянин или Дед Мороз.

Осененная девочка написала на бумажке:

— Подарите мне велосепед!

Раздалось предупреждающее бибиканье. Красные полосы крест-накрест перечеркнули записку. Ее, под одобрительные аплодисменты, заменила другая, правильная.

«Заложные, подарите мне велосИпед».

Зазвенело, девочка побежала к дверям. На пороге стояли мужчины в элегантных костюмах.

— Ура! — сказал диктор. — Заложные не заставили себя ждать!

Мужчины вручили смеющейся девочке велосипед и похлопали по макушке.

— Дом — золотая рыбка! — восхитился диктор. — Ну где вы такой найдете?

Локоть Инны съехал с подлокотника, журнал упал, шелестя, на ковер. Инна очнулась перед телевизором. Перепутавшая сон и явь. На экране отплясывали какие-то морячки. Передача приснилась ей от и до.

«Это приятнее, чем манекены», — буркнула Инна. Лежа в постели, она снова и снова прокручивала сон, дурацкий мультик про желания. Навязчивый, как та мелодия. Ту-ту-ру-ру-ту-ту.

Во вторник она обслужила сразу двух беременных клиенток. Погруженная в мысли, скучающая за прилавком, она вывела контурным карандашом на салфетке: «Заложные, я хочу забеременеть».

Копаясь в сумке, ища ключи, она обнаружила эту записку и обругала себя.

«Мало тебе бабок-шептуний и прочих аферистов? Дожилась! Теперь ты выполняешь ритуалы, которые сама же и придумала».

Салфетка отправилась в старую подъездную печь.

— Куда ты? — Инна перекатилась на край дивана, голая и счастливая.

Коля чмокнул ее в колено.

— Воды попить.

— Я принесу.

— Отдыхай, я сам.

— Кувшин возле микроволновки.

Коля встал, обмотался одеялом, как мушкетерским плащом.