— Эти люди, по мнению суеверных славян, пребывали в аду, а их трупы несли в мир холод и болезни. Вы слышали про нетленные мощи святых? Однако и тела грешников, бывало, не гнили — из-за климата, сфагнума, природной мумификации. Но для предков, конечно, по причинам магическим. Вот их и эксгумировали, и закладывали — вбивали вокруг колья, чтобы волков не кормить. Отсюда термин «заложные». И вообразите, на околицах деревень валяются мертвые, разносят трупный яд и инфекции, приманивают птиц… а их родные ничего не в силах предпринять. Ходят мимо…

— Это ужасно! — сказала Саша.

Она подумала о дяде Альберте, о траурных лентах, что змеями оплели гроб.

— Отказ в погребении — тяжкое наказание. Сохранились сведения о том, как одного почившего крестьянина обвинили в порче посевов. Вышвырнули на пересечение дорог. И, что характерно, культ заложных благополучно пережил смену религий и перетек в христианскую Русь, позаимствовав черты православия. Пастыри и иерархи всячески боролись с кощунством, но надругательства над трупами были, кажется, неискоренимы.

— У тебя выйдет не фэнтези, а хоррор, — сказал Рома.

— Или черная комедия про приключения трупа, — усмехнулся его дедушка, — как «Уикенд у Берни» или «Никаких проблем» с Миу-Миу.

Молодежь не видела таких фильмов.

— И что произошло потом? — Саша не отрывала глаз от Георгия Анатольевича.

— Церковь составляла поучения о вреде культа. В десятом веке… и в шестнадцатом.

— В шестнадцатом? — поразился Рома.

— Да. Максим Грек писал о заложных, а до него — епископ Владимирский Серапион. Но язычество было неистребимо. Ну, вы в курсе: пасхальные куличи, масленичные гулянья, Ивана Купала — все оттуда, из дохристианских веков. Иерархи устали бороться с ересью и согласились на компромисс. Если люди отказываются хоронить некоторых соседей, нужно ограничить территорию, где они будут лежать. Так появились гноища.

Слово Саше не понравилось. Совершенно.

— Звучит как ругательство, — сказала она.

— Гноища, или буйвища, или скудельницы. Их придумал в тринадцатом веке Новгородский епископ Спиридон. Это погреба для заложных. По типу братских могил: их сваливали туда кучей, без гробов, без благословения, замотанных в рогожу. А над ямником мастерили сарайчик, «убогий дом». И получалось, с одной стороны, мать сыра земля не гневается, ведь заложных не зарыли в нее, а с другой — трупы как-никак изолированы.

— Выходит, — сказал Рома, — православная церковь узаконила языческий культ?

— Да. Пошла навстречу народу. То, что Максим Грек клеймил позором, стало легальным.

— И много было… — Она не захотела произносить «гноище». — Скудельниц?

— Очень. И в селах, и в городах. Но церковь пошла дальше. На Семик — то есть на седьмой четверг после Пасхи — устраивались тризны. Процессии верующих двигались от города к «убогим домам». Во главе шагали священники, а в Москве — аж патриарх. Москвичи зачастую бросали в гноище не столько преступников, сколько умерших от тифа и холеры, моровых поветрий. И сараи возводили из камня. Такие скудельницы были стационарными. Совершалась панихида. Трупы укрывали саваном, как бы прощая их грехи. Семик — это поздняя весна, и нет угроз заморозков или неурожая. Заложных отпевали скопом и закапывали — было можно.

— Когда же это прекратилось? — спросил Рома.

— Царица Анна Иоанновна издала указ, запрещающий гноища, но его не привели в исполнение. В тысяча семьсот семьдесят первом Екатерина II обустроила кладбища для жертв московской чумы, а «убогие дома» снесла.

— Ну и ну, — сказал Рома. — Они отказывались хоронить мертвецов до конца восемнадцатого века?

— Не совсем, — мягко ответил Георгий Анатольевич. — Трупы выкапывали и в веке девятнадцатом. Выкапывали, чтобы бросить за кладбищем. Но в девятнадцатом упертых культистов уже отправляли в тюрьмы. И то, с чего я начал. Шестин. Здесь судили мельника, который украл из могилы скелет. На суде он сказал, что покойник был заложным, и по его вине обмельчала Змийка. — Историк выдержал театральную паузу. — Это случилось в тысяча девятьсот пятнадцатом году.

Саша прополоскала рот остывшим чаем, смыла горечь.

— В Шестине были «убогие дома»?

— Кто знает? Вполне допускаю. Но точных сведений нет.

— Я что-то такое слышала, — Саша замялась, — про традицию просить о чем-то у заложных.

Рома взглянул на нее удивленно.

— Так и есть. Я говорил, трупы, по убеждению предков, соединяли мир живых с миром загробным. Такой себе мостик. Через умерших передавали привет родне. А у заложных просили о разном, хотя это считалось ведовством. Разговором с бесами. Рядовые грешники горят в аду. Смола, котлы, весь спектр услуг. Но те, кто выслужился перед дьяволом на земле, самые гнусные, они якобы имеют особые привилегии. Некую власть. Возьмите пословицу «на обиженных воду возят». Обида, гордыня — грехи, и за них расплачиваются вечностью в пекле. Где души возят бочки с водой, как ломовые лошади.

— Как лошади, — эхом отозвалась Саша.

— А привилегированные мерзавцы — те, к кому как раз и обращались с просьбами колдуны, — они и в аду неплохо устраивались. Служили погонщиками. Я видел икону шестнадцатого века в одном шестинском монастыре. Души-водовозы тащат бочонки с кипятком, а ими погоняет…

«Кучер», — подумала Саша, и основание шеи лизнул холодный воздух.

— Заложный наездник, — сказал историк.

23

Версии