Тарек это тоже увидел.

— Они слепнут тут, — выдохнул он тяжело, с хрипотцой, и пот стекал по его лицу. — Как та тварь шестилапая, только наоборот.

— Мицелий использует корневую сеть, — я говорил на бегу, задыхаясь, и каждое слово стоило усилия. — Здесь сети нет. Они теряют связь с… с главным. С тем, кто управляет.

— Значит, через рощу нас не достанут?

— Не достанут, пока мы внутри. Но роща кончается через триста метров.

Тарек выругался. Он бежал, хромая на правую ногу, и хромота усиливалась с каждым шагом, и я видел, как он компенсирует — переносит вес на левую, укорачивает шаг, стискивает зубы.

— Дай мешок.

— Не дам.

— Тарек, ты хромаешь. Мешок весит сраных пять кило. Отдай!

Он обернулся на бегу, и его лицо было мокрым от пота и красным от натуги, но в глазах стояла та же холодная упрямость.

— Ты сказал, что мешок важнее нас. Значит, нести должен тот, кто быстрее бегает, а бегаю быстрее я, даже с ногой. Ты, Лекарь, бегаешь, как беременная корова.

Я не стал спорить, потому что он прав.

Роща кончилась. Деревья расступились, и под ногами снова появились крупные корни, связанные в сеть, и тональность вернулась. Обращённые за спиной, оставшиеся на краю рощи, снова поймали сигнал и двинулись, но дистанция увеличилась: пока мы бежали через слепую зону, они потеряли две минуты, блуждая на границе.

Впереди тропа к деревне. Последний километр. Я знал этот участок наизусть: подъём, поворот у расщеплённой ели, спуск к ручью, подъём к просеке, и за просекой частокол.

И на этом последнем километре я впервые за весь поход прислушался к собственному сердцу.

Пульс — восемьдесят два. Ровный. Ни одного перебоя за все время бега. Утренняя доза тысячелистника отработала своё четырнадцать часов назад, и то, что стучало у меня в груди, стучало само — без лекарства, без подпитки от корней, без медитации.

Пограничные клетки рубца, пробуждённые контактом с Жилой, сокращались в такт с остальным миокардом, и фиброзная ткань, которая месяц назад была мёртвой прокладкой между живыми волокнами, теперь работала — пусть слабо, пусть на пределе, но работала, и сердце, впервые с момента моего попадания в это тело, билось не вопреки своей болезни, а вместе с ней, включив в контур то, что раньше было балластом.

Это не исцеление. До первого Круга оставались недели, может, месяц, и рубец не исчез, а просто ожил по краям. Но разница между «мёртвый рубец» и «живой рубец» — это разница между инвалидом и выздоравливающим, и я бежал, и сердце стучало, и впервые за всё время бежал не потому что мог, а потому что хотел, и это было странное, головокружительное чувство, от которого хотелось смеяться, и я бы, наверное, рассмеялся, если бы за спиной не шли мёртвые дети с чёрными глазами.

Подъём к просеке. Тарек впереди, я за ним, дыхание рваное, ноги горят, но пульс ровный.

Просека. Частокол. Южная вышка.

Дрен стоял на вышке, привалившись к перилам, и его крик разнёсся по утреннему лесу так, что я вздрогнул, потому что за два часа бега и тишины привык к шёпоту и треску веток, а не к человеческому голосу на полную мощность:

— Вижу! Вижу их! Бегите!

Ворота начали открываться. Скрипнули петли, и створка пошла внутрь медленно, тяжело, и в просвете мелькнуло лицо Кирены, красное от натуги, потому что она тянула створку одна, а Горт бежал ко второй.

Двести метров до ворот. Сто пятьдесят.

— ЗА ВАМИ! — голос Дрена изменился. Он уже не кричал, а вопил, и в его вопле было то, что я слышал в голосах людей только дважды, когда привозили пациентов с множественными огнестрельными, и санитар в приёмном кричал «носилки!» так, что дрожали стёкла. — ПЯТНАДЦАТЬ! НЕТ — ДВАДЦАТЬ! С ВОСТОКА! ВЫХОДЯТ ИЗ ЛЕСА!

Я обернулся.

Они выходили из-под деревьев, как вода выходит из-за дамбы. Мужчины, женщины, дети. Два десятка фигур. Они выходили из-за стволов, из-за лоз, из-за завалов мёртвой древесины, и каждый шёл той самой марионеточной походкой.

Их глаза были чёрными. Все. Каждая пара. И все они улыбались. Зачем? Зачем сеть заставляет их улыбаться? Побочный эффект поражения лицевого нерва, или это сообщение, которое грибница транслирует тем, кто ещё жив? Смотрите. Мы были вами. Теперь мы улыбаемся, и вам не нужно бояться, потому что скоро вы тоже будете улыбаться.

Некоторых я узнал. Тяжёлые меховые куртки, характерные для горных деревень, обмотки из некрашеной кожи, широкие пояса с костяными пряжками. Каменная Лощина. Те шестеро, которых описывал Ормен, шестеро «которые не дошли». Только их было не шестеро, а намного больше, потому что с ними шли другие, те, кого Лощина потеряла раньше, те, кто вышел из деревни неделю или две назад и пропал в лесу, и лес их нашёл, и Мор их нашёл, и мицелий пророс в них, и теперь они шли домой.

Только домом был не Каменная Лощина — домом был Пепельный Корень, потому что в Пепельном Корне горел серебряный свет, который нужно погасить.

— Внутрь! — Кирена кричала, стоя у открытой створки, и её голос был не испуганным, а яростным — голосом женщины, которая потеряла сына и больше не позволит ничему прийти за теми, кого она считает своими. — Быстрее, лешие вас задери!

Тарек проскочил в ворота первым, прижимая мешок. Я за ним, на три шага позади, и створка захлопнулась у меня за спиной с грохотом, который разнёсся по двору, как удар колокола.