Он не спросил «откуда знаешь» и не оглянулся. Просто взял левее, обходя впадину по кромке, и я увидел, как он дышит — неглубоко, через нос, прижав подбородок к груди. Охотничья привычка: в незнакомом лесу дыши осторожно.

Через двести метров произошёл второй контакт с корнем. Сеть дала ещё одну картину: справа, в сорока метрах, под корнями упавшей ели, движение — шестилапые, подземные твари, поднявшиеся на поверхность из Корневищ, потому что их среда обитания отравлена Мором. Гнездо, может быть, три-четыре особи, устроившееся в готовой норе.

— Правее, — сказал я. — Тут тихо, не шуми. Через минуту пройдём.

Тарек кивнул и перешёл на крадущийся шаг, перенося вес на пятку, как учил его Варган: бесшумный шаг охотника, при котором земля не вздрагивает, и слепые твари, читающие мир через вибрацию, не слышат тебя.

Мы обошли гнездо. Третий контакт был через триста метров, у развилки тропы, где начинался подъём на гряду. Здесь я задержался дольше, потому что сеть показала то, чего не ожидал: впереди, на маршруте к чаще, корневая система обрывалась — не постепенно, как бывает на границе леса, а резко, будто кто-то провёл ножом. Метров сто двадцать мёртвой зоны, где корни перестали проводить сигнал, потому что были мертвы.

Я открыл глаза.

— Тарек.

Он остановился и обернулся. Его лицо было спокойным, но желваки напряжены, и глаза двигались быстро, считывая подлесок.

— Впереди мёртвая зона — сто двадцать метров без корневой связи. Я буду слепым.

— Как в буковой роще?

— Хуже. Там корни были мелкие, но живые, а здесь они мёртвые — ничего не проводят. Если что-то притаилось внутри, я не узнаю, пока не увижу глазами.

Тарек прищурился и посмотрел вперёд, на подъём, где деревья становились реже и корявее, и между ними просвечивало что-то бледное — не свет, а отсутствие зелени, как проплешина на мохнатой шкуре.

— Проведу, — сказал он. — Глаза и уши у меня свои, без корней.

Мы двинулись дальше, и Тарек первые двадцать минут похода молчал — ни слова, ни вздоха, только шелест его подошв по мху и тихий скрип лука за спиной.

А потом он заговорил, и голос его был тихим и ровным, но я услышал в нём нечто, чего раньше не слышал.

— Лес умирает, Лекарь.

Я не ответил. Ждал.

— Не болеет — умирает. — Он остановился на секунду, глядя на бук, чей ствол был расщеплён по всей длине, будто молнией ударило, и из трещины сочилась бурая жижа, капая на мох. — Я тут родился. Я знаю, как он дышит. Отец брал меня в лес, когда мне три года было, сажал на корни и говорил: слушай. Я слушал. Деревья шумели, и птицы пели, и где-то далеко стучал дятел, и от земли шло тепло — тихое, ровное, как от печки.

Он повернулся ко мне, и на его лице, обычно собранном и непроницаемом, проступило то, что я видел крайне редко: не страх, а злость. Чистая, холодная злость человека, у которого забирают дом.

— Сейчас он не дышит. Тишина, Лекарь. Даже дятла нет. Даже мыши не шуршат. Только эти… — он ткнул копьём в лозу-паразит, свисавшую с ветки, — только черви на трупе.

Я прошёл мимо расщеплённого бука и положил ладонь ему на плечо, на секунду, не дольше. Тарек дёрнулся, как от ожога, но не отстранился.

— Мы за этим и идём, — сказал я. — Чтобы он снова задышал.

Тарек мотнул головой, как мотают головой те, кто услышал слова, понял их, но не готов им поверить, и мы пошли дальше по тропе, которую мальчишка знал с трёх лет и которая теперь выглядела так, будто по ней прошла химическая атака.

На тридцать пятой минуте мы вошли в мёртвую зону.

Переход был резким, как шаг из освещённой комнаты в тёмный коридор. Последний живой корень, на котором я замкнул контур, показал границу: здесь слабый, хриплый, но живой поток, а через метр уже ничего — чернота, тишина. Я перешагнул эту границу и почувствовал себя так, будто вынули затычки из ушей наоборот, мир не стал громче — он стал глуше, потеряв целый слой информации, который за последний месяц я привык воспринимать как естественную часть реальности.

Земля под ногами хрустела. Корни, торчавшие из грунта, были чёрными, ломкими, рассыпались под подошвой, как обугленные ветки. Деревья стояли, но их стволы потеряли цвет. Лозы-паразиты здесь не росли, потому что паразитировать было не на чем.

Тарек шёл первым, лук в руке, стрела на тетиве. Его шаги стали шире, и он больше не крался, потому что это не имело смысла — в мёртвой зоне нечего слышать и некому слышать нас.

Или я так думал.

На сорок пятой минуте, когда мёртвая зона кончилась и первые живые корни снова замерцали под ногами на краю моего восприятия, Тарек остановился.

Его правая рука поднялась, сжатая в кулак — стой. Стой и молчи.

Я замер.

Впереди, за завалом из упавших стволов и лоз, свисавших с мёртвых ветвей, как гирлянды с обгоревшей ёлки, стояла фигура — невысокая, худая, в рваном платье, перепачканном землёй и бурой слизью. Босые ноги утопали в мёртвой листве по щиколотку.

Девочка, может быть, лет восьми-девяти, чуть старше той, что лежала в карантине за стеной. Её волосы свисали грязными прядями, закрывая лицо, и она стояла неподвижно, повернувшись к нам боком, как стоят животные, которые слышат звук, но ещё не определили его источник.