— Понимаю. Все равно спасибо, так хотя бы понятнее, из-за чего суета.

— Ты уже доехал? — спрашивает строго, я смотрю на часы на панели. Половина двенадцатого, опаздываю.

— В пробке стою.

— Плохо.

— За опоздание он вряд ли меня нагнет.

— Нет, но дисциплинарку приложит. Ты же знаешь этих бюрократов.

А вот это факт. У нас, даже если ты трижды герой, таких звездюлей получишь за неправильно оформленную бумажку, что звезды не только с погон посыплются, но и в первую очередь из глаз.

— Знаю. Ладно, если все так складывается, то и без этой бумажки у Болдырева на меня должна быть толстенная папка.

— Найти бы ее и уничтожить. Еще не хватало, чтобы какой-то подпол в нашу сторону тявкал, — папа воспринял Болдырева как врага семьи, даже Вадика приплел, пока мы беседовали. — Ладно, держи в курсе, — не дождавшись, пока я отвечу, он кладет трубку.

Я от новостей в шоке, и это еще мягко сказано. Три года носить в себе обиду — это сильно. Я такого от взрослого мужика, работающего в спецназе, не ожидал. Оказывается, мой успех кого-то бесит до трясучки. И то я бы не назвал это успехом, скорее, стечением обстоятельств. Мы тогда отработали на совесть, просто спасали своих, не до мыслей о наградах было. Наверное, так в каждом деле: когда ты увлечен, когда делаешь все потому, что иначе не можешь, к тебе приходит все. Ко мне вот так и пришло. А теперь я должен все это выгрызать чуть ли не зубами.

Через десять минут заезжаю на парковку, сразу несусь к кабинету Болдырева. На двери табличка. И.И. Илья Ильич, мать его. Ну ты ж нормальный был мужик, Илюха, тебя когда сюда поставили год назад, нахваливали. Что ж ссучился-то?

Вхожу четко после приглашения. Болдырев мажет по мне взглядом, смотрит на часы и записывает что-то в блокнот. Уж не мои ли там прегрешения считает?

— Опаздываете, капитан Морозов.

— Виноват, товарищ подполковник, — чеканю ледяным тоном. Если я чему-то и научился за годы на службе, так это не отвечать на незаданные вопросы. На этом всегда все прогорают. Только начнешь озвучивать оправдание, как тебя же в него носом и ткнут. Такого преимущества я Болдыреву не дам.

— Раз виноват, значит, понесешь наказание, — довольно заявляет Илья Ильич. Завтра берем наркопритон, поедешь за подарочками для руководства к Новому году. Это приказ, — добивает, не дав и рта раскрыть. Не то чтобы я собирался вставлять ремарки. Приказы начальства, даже самые абсурдные, я не обсуждаю, просто молча выполняю, если они, конечно, не переходят грани разумного.

— Разрешите идти, товарищ подполковник?

Дверь в кабинет распахивается резко, и перед моими глазами появляется Ангелина. Она вся нервная, какая-то дерганая. Под глазами синяки, она будто похудела на пару килограмм. От той жизнерадостной зажигалки, которая строила мне глазки, а потом опустилась передо мной на колени, не осталось и следа. Она какая-то… вымотанная.

Ангелина смотрит на меня долго, ей требуется секунд семь, чтобы осознать положение. Глаза ее испуганно округляются, она вся бледнеет, молчит, переводит рассеянный взгляд с меня на брата.

Поворачиваю голову в ее сторону. Кабзда ей. Душу вытрясти из нее охота, несмотря на печальный внешний вид.

— Я… я попозже зайду, — резко развернувшись, почти выбегает из кабинета.

Делаю шаг за ней. Номер Ангелины я узнал, но дозвониться не мог, она кинула меня в ЧС. Сейчас единственный шанс выцепить ее и стрясти всю правду. Я уже примерно прикинул, почему все так сложилось, но хотелось бы услышать информацию от первоисточника.

— Стой, Морозов! Я тебя пока не отпускал.

Тело напрягается. Сжимаю челюсти сильнее, а Болдырев лыбится. Знает, что я не смогу уйти, и кайфует от этого, сука. А у меня, может, единственный шанс узнать правду. В том, что я расколю Ангелину, сомнений нет. И Илья Ильич в этом не сомневается, поэтому и держит меня тут, давая сестре шанс уйти.

— Что-то еще?

— Разумеется. На задание тебя бы и без меня вызвали, — Болдырев вздыхает, трет переносицу, а потом открывает папку, обычный белый скоросшиватель, и, нахмурившись, изучает, листает. Выглядит как дело, у нас такие на каждого бойца. Откуда у него мое? Оно у Воронцова должно лежать. — Я запросил твое дело, — развеивает мои сомнения. — Я думал, у тебя ко мне какая-то личная неприязнь, раз ты уехал не с отрядом, а с операми, потом вообще к ним не вернулся. Сегодня вот опоздал. Но у тебя много мелких косяков, капитан. Где-то дольше становился на позиции, где-то обошел приказ, но операция завершилась удачно, кое-где воспользовался служебным положением.

С этим трудно спорить, но у меня на каждый поступок дальше есть обоснование. Не по приказу я действовал в экстренных ситуациях, когда приходилось ориентироваться по месту, а не опираясь на разведданные. На позиции тоже не всегда вовремя прибыть получалось, дважды посреди песков у нас глохла машина, за это нас, кстати, во все щели без смазки шпилили, в личное дело, опять же, вшили. Потом, правда, проверили технику, она правда подвела. Ну а служебным положением пользуются все, но вот на службе я замечен в этом не был. С пацанами своими контакт держу исключительно на авторитете, так что тут мне подпол что-то шьет. Ангелинку хочет подсунуть?

Тогда она мне тем более нужна.

— Я намеков не понимаю, товарищ подполковник, говорите прямо, — на него не смотрю, бесит меня Болдырев до невозможности. Его бы отпиздить хорошенько и пинком под жопу отсюда, чтобы не мешал никому.

— Если прямо, капитан, то ты под наблюдением сейчас.

— Так, может, я тогда в положенном отпуске отсижусь? — хмыкаю. Сам же дергает меня, еще и угрожает.

— Можешь добавить отказ от выполнения обязанностей к своему делу, хочешь?

Ну тварина. У нас и правда за этим следят, поэтому даже если дергают из отпуска или срывают с выходных, надо явиться, иначе вот такие гниды, как Илья Ильич, поставят пометку в деле. Это вообще незаконно, но в структурах мало кого волнует.