Заяц тоже был с усами, только они давно куда-то подевались, и целовать его было не то что тётю Полю. Засыпая, он закрывал Зайцу глаза белыми плоскими ушами; днём уши болтались по сторонам или откидывались назад, как Никины косички. Мама собиралась выкинуть «эту рвань», и Алик не сразу сообразил, что говорит она про Зайца. Когда понял, стал прятать его под подушку перед тем как идти в садик, утром у мамы нет времени.

— Мама не по вредности выбросит твоего Зайца, — предупредила сестра, — а потому что грязный он. Совсем зачуханный.

Он так испугался, что стало трудно дышать. Из носа выглянула и поползла вниз тяжёлая капля.

— Алька, ну чего ты сразу… Хочешь, помоем его? Только скоренько, пока никто с работы не пришёл. Стоп, сначала нос. — И достала платок.

Она тёрла Зайца под краном хозяйственным мылом, а потом хвойным, чтобы хорошо пахнул, и долго полоскала в тазу. Алик топтался рядом и сопел от волнения. Выстиранного Зайца сестра повесила сушиться над плитой. Вода в тазу стала серая, как туча за окном, и вытянувшийся тёмный Заяц капал на плиту такими же серыми слезами. Перекрученными верёвками болтались уши.

Алик зарыдал.

— Не реви. Высохнет — не узнаешь.

Он уже не узнавал Зайца.

— Он умер, умер!..

— Аленький, — сестра присела на корточки — ну подожди, я скоро вернусь, — и сдёрнув с верёвки мокрого Зайца, выскочила за дверь.

Она прошептала ему на ухо дразнилку, которую сама когда-то придумала:

…Могла бы не предупреждать — Алик и сам никому не рассказал бы о такой ласковой дразнилке. Ни за что.

Ни в тот день, ни позже Ника не рассказывала брату о реанимации Зайца. Пока нетерпеливо топталась на перекрёстке, глядя на красный зрачок светофора, злилась: ох, какой он балда, неужели я в пять лет тоже была такая? Выживет твой драгоценный Заяц; и рванула через дорогу прямо к парикмахерской. Тётя Лена заулыбалась, не переставая разговаривать с тёткой в кресле.

Тётка сидела страшная: туго накрученные бигуди, запрокинутое лицо, а на месте глаз и бровей толстые куски ваты с чем-то чёрным.

— Теперь посушимся, — тётя Лена пересадила безглазую под колпак и пошла в конец помещения, за занавеску, кивнув Нике. Бухнулась на стул и закурила, но время от времени раздвигала занавеску, поглядывая в зал.

— Что на душе, кисонька? — спросила, как обычно. Ника молча протянула серый комок.

— В луже нашла?

— Нет, Алькин.

Парикмахерша погасила сигарету, завернула несчастного Зайца в чистое вафельное полотенце, выкрутила над раковиной и понюхала.

— Хвойное мыло… Порошка нету, что ли?

Тётя Лена метнулась к занавеске, выглянула, потом встряхнула Зайца.

— Мало того что мамка парня балует, так и ты туда же? Скоро своих уже нянчить будешь. Тебе сколько, четырнадцать?

Ага, балует, как же. Вчера снова пообещала выкинуть Зайца. Тёте Лене про такое не скажешь — они подруги «со школьной скамьи», как хвастается мать; оказывается, в их школе были какие-то скамьи, а в Никиной обыкновенные парты.

— Встанешь под крайний фен. И суши равномерно, иначе загниёт внутри. Пошли.

Тётя Лена не выдаст — она никогда не выдаёт; а что называет её кисонькой, пускай — только бы Зайца спасти… Руки под феном горели, Ника попеременно совала в карман то правую, то левую. Заяц становился легче, светлел и распухал, уши болтались веселей. За спиной в зеркале тётя Лена сняла с лица клиентки ватные нашлёпки, та моргала широко раскрытыми глазами.

— Передержали, — нахмурилась тётка.

— Да вы двадцать лет сбросили! — весело упрекнула тётя Лена. — Скажи, киска?

Ника неуверенно кивнула. По такой арифметике тётке сейчас лет пятьдесят. Ужас.

— Моя крестница, — доверительно пояснила тётя Лена. — Круглая отличница.

Как она спокойно врёт. Не была Ника ни крестницей, ни отличницей, но тёте Лене враньё прощала. Не за «крестницу» и не за «отличницу» — было за что. Тётя Лена самый надёжный человек на свете.

Пальцы покраснели, как ошпаренные, зато Заяц хорошел и молодел на глазах.

— Ещё минут десять — и хватит, — бросила парикмахерша проходя. — У меня тут дурдом. Одна, целый день на ногах, и маникюрша в декрете.