— Да, я знаю, что ты скоро умрёшь, Нигидий. По иронии судьбы в месяц, который твои восторженные сограждане назовут именем Цезаря. И даже знаю, что послужит причиной твоей смерти. А твой обидчик и впрямь не переживёт следующих мартовских ид. Правда, до них ещё довольно долго. Он успеет наворотить немало. Эту вашу Республику тряхнёт до основания. Почти, как первый Эпафродит. Кто кровищи больше пролил, это считать, не пересчитать. Нинсианна изрядно заигралась. Самозабвенно, я бы сказал.

Эпафродит — «любимец Афродиты» — Луций Корнелий Сулла.

Публий потёр ладонью грудь. На ней будто огромная гранитная плита лежала.

— Кто ты? Чего ты хочешь? — повысил голос изгнанник.

— Эти вопросы обычно задаю я, — ответил Прим. Лицо его стало серьёзным.

«Об этом вашем Цезаре. Эту вашу Республику».

— Ты никакой не римлянин.

— Поверь, Публий, это не имеет значения, — Ферон приглашающе похлопал ладонью по скамье и повторил ранее сказанное, — сейчас важно то, что слышал я.

— Что? — спросил Нигидий, совершенно сбитый с толку.

— А слышал я сегодня утром, как ты рассуждал об Александре.

— Рассуждал об Алек… — Нигидий приземлился на скамью, — но ведь я не… Я не говорил этого вслух…

«Или говорил?»

— Кто ты, Ферон? Маг?

«Ну конечно, маг, раз угадывает мысли. А может… Даймон? Или…»

Собеседник помотал головой.

— Весьма занятное рассуждение. Что было бы, если бы не… Ты, несмотря на свой могучий ум, даже вообразить не сумеешь, какие грандиозные планы едва не пошли прахом при Гранике или здесь, в водах Кидна. Перестарались с мальчиком. Своеволен, неуправляем. Безумен. Но ведь выгорело! Глупцы, слепцы, не распознали собственный конец, но как же я им благодарен, Нигидий! Какие открылись возможности…

Публий, слушая эти загадочные излияния, похожие на бред сумасшедшего, сидел, ни жив, ни мёртв. Его заворожил голос Прима. Лжеримлянин вещал, не глядя на собеседника. На лице ювелира появилась мечтательная улыбка.

— Кто ты? — вновь прошептал Публий.

Ферон прервал свою пространную речь и посмотрел на Нигидия так, будто впервые увидел.

— Я поднимаю павшее на землю. Тому, что по природе вещей должно быть предано забвению, я не не даю сгинуть в небытие. Чего ты хочешь, Нигидий?

Публий почувствовал, будто у него кружится голова.

— Ты чувствуешь приближение смерти, Нигидий. Она уже сидит внутри, грызёт тебя. Вам недолго осталось, ей и тебе. Ты знаешь это и потому так спешишь. Потому ты сейчас так зол — я отнимаю твоё драгоценное время. Теперь оно поистине не имеет цены. Ты изгнан на задворки Ойкумены и боишься, что неизбежный конец не просто скоро настигнет тебя, но ты встретишь его здесь в одиночестве, всеми забытый. Где никакой Марк Туллий не соберёт бережно твои свитки, не окружит их вниманием, и не раздаст десятку переписчиков, дабы преумножить и сберечь для потомков. Которые, без сомнения, оценят по достоинству великого Нигидия Фигула. Что будут помнить люди? Твои трактаты о богах? О звёздах? О гадании и толковании снов? Или «Комментарии к грамматике» аж в двадцати девяти книгах?

Нигидий не отвечал. У него дрожали губы, и вся кровь от лица отхлынула.

— Они запомнят лишь забавный анекдотон о том, что некий сенатор Нигидий предсказал величие Августа.

— Кого? — спросил Публий, но быстро догадался — величие он предсказывал только одному человеку, — ты говоришь про молодого Октавия?

— Совсем скоро его будут звать несколько иначе, — усмехнулся Прим.

— К чему все эти речи? Ты можешь сохранить мои труды? — подался вперёд Нигидий. Голос его дрогнул.

— Я могу сохранить тебя, — ответил Луций Ферон, — для завершения нынешних трудов и сотворения новых. Ты сможешь заглянуть в глубину природы вещей, Нигидий, на что смертным не хватает жизни. Боги одарили Нестора тремя жизнями. Тебе я могу дать больше. Гораздо больше.

— Боги одарили. Так ты… бог? И даруешь мне бессмертие? — прошептал Публий.

Он провёл ладонью по лицу.

— Чушь какая… Нелепица… Ты следил за мной? Там, у водопада? А я, верно, расслабился, размяк и рассуждал вслух.

— Ты мне не веришь?

— В твои слова поверить невозможно. Мне всё более очевидно — ты безумен, одержим опасной манией.

— Он не может поверить! — всплеснул руками Ферон, — всю жизнь стремился проникнуть в тонкие миры, а теперь ведёшь себя подобно тем смешным эллинам, что додумались до отрицания богов!

Публий прикусил губу. Ему казалось, что он спит. Это дурацкий сон. Его вдруг испугало выражение лица Луция. Совершенно серьёзное. Собеседник не шутил. Нигидий вспомнил, что с сумасшедшими нужно держать ухо востро. Что у них на уме — предсказать невозможно. А ну как сейчас оскорбится и в горло вцепится?