Он присел на корточки рядом с телом.

— Смотри, Публий, что скажешь?

Декурион указал на шею покойника. Филадельф нахмурился. Шея несчастного разорвана зубами, явно звериными.

— У нас тут завелась бешеная псина?

— Сказал бы я, что похоже на то, — мрачно усмехнулся Басс, — если бы не одно «но».

— Какое?

— Где кровь, Гостилий?

Филадельф приблизился. Хотел было тоже присесть рядом с трупом, дабы осмотреть поближе, но брезгливо поморщился и просто наклонился над ним, немного подобрав тогу. Однако он совершенно напрасно опасался испачкать её — лужица крови возле головы убитого действительно оказалась совсем небольшой, с ладонь в поперечнике.

— Вот же, — ткнул он у неё пальцем.

— Да? — усмехнулся декурион, — сразу видно, не служил ты в легионах, Публий. И даже на бойне, поди, ни разу не был. Не знаешь, сколько крови в человеке? Или хотя бы в свинье?

Филадельф поджал губы. Его не первый раз задевали напоминанием, что он не служил. Филиппы были старой ветеранской колонией. Таковые поставляли в легионы младших командиров — центурионов, декурионов конницы — сыновей, внуков и даже правнуков бывших легионеров Цезаря, Антония, Октавиана и последующих принцепсов.

В случае же с Калвентием дела обстояли ещё обиднее. Бывший центурион и вовсе происходил ex castris, «из лагеря», то есть родился в канабе и законным сыном своего отца был признан только после того, как тот вышел в отставку. После окончания собственной службы, Калвентию полагалась земля где-нибудь в болотах Германии. Там стоял его родной Одиннадцатый Клавдиев. Потому то, что в итоге он оказался в тёплых Филиппах, декурионом, иринархом и жрецом, говорило о его немалой предприимчивости. Басс не плыл беспомощно по течению реки под названием «Судьба», а усиленно работал вёслами. В совет декурионов он попал ещё семь лет назад после годичной магистратуры эдила, той самой, на которую накануне заступил его более молодой коллега Публий Гостилий. А избрался тогда без существенных денежных затрат, проявив себя в охране правопорядка.

Все эти годы Калвентий весьма небезуспешно боролся с преступностью, по большей части проезжей. За что и получил прозвище Ринэлат — «Нюхач». Причём слово это было греческим, ибо сограждане, римляне, относились к деятельности Басса исключительно положительно, и недолюбливали его именно местные эллины и македоняне.

— Про кровь я знаю, — раздражённо ответил Гостилий, — просто не подумал.

— А зря. Важно примечать мелочи. А это, кстати, совсем не мелочь. Бешеная псина могла бы загрызть беднягу и шею своими зубищами вот так рвануть. Но не выпила же она всю кровь?

Филадельф сглотнул. Выпрямился и огляделся по сторонам.

Мрачные вигилы, ночная стража и пожарные в одном лице. Пара женщин с бледными лицами. Шепчутся, прикрыв рты. Рабы-водоносы, тащившие полные амфоры от фонтанов на форуме по домам. Метельщик. Несколько случайных зевак неопределённого рода занятий.

Среди лиц, по большей части незнакомых, Гостилий выхватил одно, хорошо ему известное. Этот человек в добротной одежде, довольно молодой и по всему видать — ухоженный — стоял чуть в стороне от основной толпы. Задумчиво поглаживал пальцами аккуратно подстриженную бородку.

Эвримах, сын Херемона. Около двадцати пяти лет. Родовит, но беден. Гражданства римского не имеет. Красив, красноречив, неглуп. Гостилий знал его, как одного из заводил среди местной «золотой молодёжи» наряду с Юлием Антиноем. Эти потомки старой македонской знати держались наособицу по отношению с нынешними хозяевами города. Гражданством обладали лишь немногие из них, например тот же Антиной, их негласный предводитель, чей предок получил имя от самого Августа.

На денежки своего отца, Гая Юлия Филокида, одного из богатейших здешних купцов, Антиной регулярно устраивал симпосионы, где молодёжь предавалась философским диспутам, упивалась до поросячего визга, после чего вповалку трахала флейтисток, которые развлекали их в отсутствие дорогих гетер. Такое времяпрепровождение молодые люди ставили себе в достоинство, почитали признаком большого ума, и свысока взирали на «тупых солдафонов» римлян.

Гостилий не был вхож в сей круг. Однако немало общался с отцами этих людей, господами куда более практичными. Не случайно вчера, в день вступления в должность эдила он, вместе с коллегой, Публием Инсумением Фронтоном, вторым новоиспечённым эдилом города Филиппы, посетил торжественный ужин, данный в их честь никем иным, как Клавдианом Артемидором, пожалуй, самый богатым человеком во всей здешней хоре. Именно потому ныне страдал от похмелья.

Хора — сельскохозяйственная округа древнегреческого полиса.

Что принесло сюда Эвримаха в такую рань? Почему вообще зацепила эта мысль? Гостилий сам себе удивился — тут есть, над чем крепко поразмыслить и без гаданий о похождениях красавчика. Может до самого утра тешил свой приап в одной из девочек Филомелы. И, кстати, её весёлый дом тут тоже неподалёку.

— Боги, какой молоденький-то… — запричитала одна из женщин. Её товарка принялась что-то ей говорить.

Рабы перешёптывались. Глаза у них распахнуты от ужаса. Вот эти точно растащат слухи по всему городу ещё до полудня. А к вечеру они опишут уже пару кругов от Кренидских до Неапольских ворот, видоизменившись до неузнаваемости. Чего доброго, к закату выяснится, что всю кровь из несчастного Метробия высосала эмпуза. Или стрикс.