– И как? Узнаёшь?
– допытывался Олега.
– Видел такую?

– Не-к... Не видел...
– наконец сознался паренек.

– Да ты посмотри, посмотри получше! Ее бабой Улей зовут. Она тут где-то живет. Не соседка ли ваша?

– Не-к... Не видел...
– повторил мальчик.
– Я не здешний.

– А какой же ты?

– Я в городе живу.

– Ну-ка, милай, подойди ко мне, - попросила Ульяна.
– Подойди, подойди к бабке.

Мальчонка, смущенно млея, приблизился. Ульяна, неуверенно протянув руку, сперва коснулась его лица, затем переложила ладонь на голову и огладила волосы.

– Ах ты мой хороший! Голубеночек ты мой любый!
– Она охватила его тонкое тельце, обтянутое белой футболкой с какими-то латинскими письменами.
– Какой же ты не здешний? А я вот чую - нашенский ты! Дымком пахнешь!

– Не-к... Я в городе живу.

– Ну ладно, ну ладно...
– согласилась Ульяна.
– Стало быть, к бабушке приехал?

– Ага.

– И мамка с вами?

– И мамка. Уже восемь дней живем.

– Ну и хорошо, ну и славно! Ах ты золотце мое!

Расспрашивая, Ульяна бережно оглаживала футболочку, темными, коряжистыми пальцами ощупывала что-то сквозь одежку, и по ее лицу было видно, что делать это ей сладко и радостно.

– Бабушку-то как звать?
– теплилась она голосом.

– Баба Клава.

– Так, так... А мамка у тебя Антонина? Угадала?

– Угадала!
– удивился мальчик.

– Ну, голубь ты мой!
– обрадовалась Ульяна.
– Как же мне мамку-то не знать? Ведь я ее кресна-ая! Болявый пупок серой из своего уха мазала, соплюшки утирала мамке-то твоей! Ведь она почти дочка моя!
– таяла Ульяна.
– А ты мой внучек! Вот как Господь вывел!

Радуясь, она продолжала тискать парнишку, ощупывать плечики, трогать тонкие кузнечиковые руки.

– Так-то, золотенький! Я и мамку и бабу Клаху вот как знаю... Только папку твово никогда не видела. А теперь небось и не увижу... Папка-то тоже с вами?

– Папка привез нас и опять уехал.

– Что так?

– Ему нельзя. У него - совещание.

– А бабушка Клаха все болеет?

– Ага, в валенках ходит, с палкой.

– Вот бедная! Еще не годы, а уж поизносилась вся...
– Ульяна мелко перекрестилась и уже спокойно спросила: - А что ж мамка-то ко мне не зайдет, не проведает? Али забыла?

– Не знаю...
– потупился мальчик.

– Что делает-то?

– Книжку в саду читает.

– Ты уж, голубь мой, скажи дома: дескать, видел бабку Улю, кланяется она всем. Сама-то я добрести до вас не смогу. Теперь я и своей хаты не вижу.
– И отпустив парнишку, удовлетворенно вздохнула:

– Слава те, Господи, - отыскалась я!

...Груша, будто сторож, одиноко стояла на краю некопаной залежи, перед ветхой плетневой городьбой, за которой угадывался огород.

– Ну, кажется, нашли!
– определился Олега и, обратись к Ульяне, уточнил: Мать, тут на пустыре груша какая-то... Не твоя ли?

Ульяна встрепенулась, засуетилась, лапая дверцу, ища выход.

– Моя, моя...
– торопливо запричитала она.
– Дальше не надо. Спасибо, сыночки, приехала я.

Куприяныч прижал машину к придорожной канаве, выключил мотор.

Мы помогли Ульяне выйти и перебраться через канаву.

Поозиравшись, она как-то сама определилась и, став лицом к дереву, облегченно перекрестилась.

Старый дуплистый кряж крепко держался за глинистое подножье обнаженным корневищем, похожим на жилистую пятерню. На трехметровой высоте ствол был обломан какой-то беспощадной силой и теперь омертвело щерился острой щепой. Но чуть ниже облома из грубого растресканного корья сначала вбок, а затем, подгоняемая жаждой продления жизни, выбилась и круто устремилась вверх мощная молодая ветвь. На легком обдуве она помелькивала еще свежей зеленой листвой, приоткрывавшей уже созревшие плоды, похожие на желто окрашенные электрические лампочки.

– Кто ж ее так покалечил?
– спросил Олега.

– Молоньёй разбило, - пояснила Ульяна.
– Давно-о! Как случиться с моим Василием. Думала - конец, ан оклемалась, ветку выпустила. Вот диво: дули на ней еще слаже, чем прежде.

Через пустырь была протоптана белесая тропка, целившая в огородную калитку, за которой где-то в низине виднелась одна только серая, замшелая крыша Ульяниного жилья - того самого, "под навозцем"... Оттуда на тропу клубком выкатился черно-белый лохматенький песик, разогнался было навстречу, но увидев чужих, остановился и растерянно присел, метя туда-сюда пушистым хвостом. Часть его заостренной лисьей морды - лоб и поднятое ухо - заливал черный окрас, отчего было похоже, будто носил он на правом глазу темную повязку. Песик подхватился и, пробежав еще немного, снова присел, радостно страшась и нетерпеливо повизгивая, перебирая передними лапами.

– Тобик! Тобка!
– признала Ульяна собачонку, и та, отринув страх перед нами, опрометью кинулась навстречу.

Счастливо урча и постанывая, срываясь на визг, Тобик истово подскакивал, норовя лизнуть склоненное Ульянино лицо. И в этом своем рвении кропил не сдержанной водицей ее резиновые сапоги.

– Ну будя, будя!
– застилась от него Ульяна.
– Экий ты! Ну все, все... Нашлася я, нашлася! Жила-жила, да, вишь, на старости лет и заблукалась в своей деревне... Ну будя, сказано!