Отсюда, с кладбищенского взлобья, жестким фольговым блеском воды открылся долгий, с боковыми отводками пруд, уходивший куда-то за поворот, за дальний береговой выступ. На большей своей площади пруд одичало лохматился камышами, образовавшими шумливые острова, и, очевидно, был мелок и тоже заброшен. По обоим его берегам в прогалах древесных крон тут и там проглядывали деревенские строения, изреженные и произвольно разбросанные, без признаков уличного порядка. На левой стороне за глинисто желтевшей плотиной обособленно, на возвышенном выгоне, смотрел на округу большими нездешними окнами белый, из силикатного кирпича магазин, по которому наконец мы узнали, что это и есть та самая деревня Верхние Чапыги, или Чапыги, где мы вчера крепко засели, и как раз в этот магазин бегал Олега спросить черенок для сломавшейся лопаты. Никаких черенков там не оказалось, зато Олега принес полную кепку сырых сорных семечек, а еще - подзорную трубу из тех, которые в городе уже нельзя было найти, поскольку все подзорные трубы, по слухам, скупили и увезли вьетнамцы.

Обсудив все за и против, все-таки решили больше не ехать той гиблой стороной, а попытаться обойти деревню по ее правым задам, тем паче что туда от церкви тоже вела какая-то дорога. Смущало лишь то, что правый развилок круто сбегая вниз, терялся под пологом старых сомкнувшихся ракит, и было неведомо, каково там, внизу... Но дорога эта тоже была езжена машинами тавившими по себе свежие и не весьма обнадеживающие колеи.

– Ладно, - сказал Олега, - была не была... Давай, Куприяныч, помалу, а я пойду впереди для подстраховки.

– Нет, - не согласился ехать Куприяныч.
– Ты сперва сбегай посмотри, что там... А то, как вчера, опять вляпаемся, не глядя.

– Это я мухой, - согласно кивнул Олега и зашагал вниз, поплевывая подсолнечными кожурками.

Но едва он скрылся под навесом ракит, как тут же появился вновь и поспешно с застывшим лицом взбежал на гору.

– Ружье!
– выдохнул он запаленно.
– Дай ружье скорее...

– А в чем дело?
– не понял Куприяныч.

– Кажется... кабан...
– засуетился он возле машины.

– Какой кабан? Где?

Олега досадливо поморщился, выхватил чехол со своей "тулкой", накинул на шею патронный пояс и снова пустился к ракитам. Мы с Куприянычем машинально потрусили следом.

– Только сунулся туда...
– возбужденным шепотом оповещал Олега, - а там что-то черное... прямо на дороге... в колее копается... Колея глубокая, одна только спина видна... Точно: кабан!

– Причудилось, поди, со вчерашнего...
– ворчал Куприяныч, и тучное его лицо сотрясалось от неловкой побежки под уклон.

– Да чего мне врать!
– обиделся Олега.
– Вот сами увидите... если еще не смылся... Вы тише давайте... Кончай кричать...

Олега, настороженно приподняв плечи, вкрадчиво вступил в аллею, мы же с Куприянычем, тоже внутренне изготовясь, следовали за ним в пяти-шести шагах...

После открытого солнечного пространства здесь, под толщей ветвей, было серо и поначалу даже сумеречно. Повеяло горечью томленого листа, погребным духом непросыхающей земли, древесного корья. В узкой теснине одной из колей ртутно высветилась давняя, застойная вода. В той же колее чуть подальше и в самом деле шевелилось что-то невнятное, неопределенное, но явно живое.

Должно быть, почуяв постороннее присутствие, это нечто суетно зашевелилось, выпятилось черным лоснящимся горбом, приподнялось над острыми гребнями канавы и вдруг обернулось в нашу сторону.

В удивленном смятении увидели мы блеклый, желтоватый косяк человеческого лица, обернутого серым самотканым платком. Старая женщина немощно приподнялась с четверенек и, так и не выпрямившись в полный свой полудетский росток, застыла в колее. Измазанные сметанной грязью кисти рук отстранение свисали по бокам черного плюшевого полусака, тоже заляпанного шлепками дорожной жижи.

– Фу ты черт!
– облегченно выдохнул Олега и опустил выставленную вперед двустволку. И вдруг заорал запальчиво и гневно: - Ты что, старая?! Чуть до греха не довела! А если б пальнул нечаянно?

Старуха продолжала немо, как бы виновато горбиться, безвольно расставив, как не свои, черные, земляные ладони. В подлобных впадинах, затененных нависающим платком, обозначились красноватые, слезливые прорези глаз, в сыромясой глубине которых уже нельзя было распознать, есть ли там еще что-либо живое, способное воспринимать внешний мир.

Олега отбросил ружье и подскочил к старухе. Подхватив под мышки, он выволок ее из канавы.

– Ты чего так дрожишь? Напугалась?
– спросил он, заглядывая под осунутый на глаза платок.
– Да не трону я тебя! Тебе плохо, что ли? Сердце небось? Или что? Да ты чего молчишь-то?

– Не вижу я...
– слабо, почти только одними губами произнесла старуха. Темная вода у меня...

– А дрожишь-то чего?

– Уморилась я... Колевины вон какие... Всю душу вынули...

– Ты что, совсем не видишь?
– допытывался Олега.