Между пальцами О’Брайена появилась продолговатая газетная вырезка. В поле зрения Уинстона она оставалась секунд пять, и сомневаться в том, кого она изображает, не приходилось: это была ТА САМАЯ фотография… другой экземпляр снимка, свидетельствовавшего о том, что Джонс, Аронсон и Резерфорд находились в Нью-Йорке на партийном мероприятии, – снимка, который попал в его руки одиннадцать лет назад и немедленно был уничтожен. Снимок этот находился перед его глазами всего лишь мгновение, и только. Однако он видел его и не сомневался в этом! Уинстон предпринял отчаянную попытку высвободить хотя бы верхнюю часть тела, однако не смог сдвинуться даже на сантиметр. На какое-то мгновение он даже забыл о циферблате, так хотелось ему снова рассмотреть эту фотографию и подержать ее в руках.

– Так она существует! – вскричал он.

– Нет, – возразил О’Брайен.

Пройдя по комнате, он подошел к противоположной стене, где находились врата забвения, и поднял решетку. Незримый поток теплого воздуха унес листок в печь, где бумага вспыхнула и исчезла.

О’Брайен отвернулся от стены.

– Пепел, – заявил он, – не поддающийся восстановлению. Пепел. Пыль. Снимок не существует. И никогда не существовал.

– Но он существовал! И существует! Существует в памяти. Я помню его. И вы помните.

– Нет, не помню, – возразил О’Брайен.

Сердце Уинстона дрогнуло. Таково двоемыслие. Он ощущал гибельную беспомощность. Если бы он был уверен в том, что О’Брайен лжет, возражение это не имело бы никакого значения. Однако вполне возможно, что О’Брайен действительно совершенно забыл о существовании этой фотографии, а раз так, он забудет и о том, что отрицал ее существование, и забыл о том, что забывал ее. Как вообще можно верить в то, что это просто трюк? Возможно, в мозгу в таком случае происходит какой-то лунатический сдвиг… мысль эта обескуражила его.

О’Брайен задумчиво смотрел на него. Более, чем когда-либо, он был похож на школьного учителя, мучающегося с заблудшим, но и многообещающим учеником.

– Существует партийный лозунг, касающийся контроля над прошлым. Повторите его, будьте добры, – сказал он.

– Тот, кто контролирует прошлое, контролирует будущее; тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое, – послушно повторил Уинстон.

– Тот, кто контролирует настоящее, контролирует прошлое, – проговорил О’Брайен, неторопливо кивая головой в знак одобрения. – Значит, вы, Уинстон, считаете, что прошлое действительно существует?

И снова ощущение собственной беспомощности охватило Уинстона. Глаза его обратились к циферблату. Он не только не знал, какой ответ, да или нет, избавит его от боли… он не знал, какой ответ считает правильным.

О’Брайен чуть улыбнулся.

– Вы не знакомы с метафизикой, Уинстон. До этого самого мгновения вы не задумывались о том, что такое бытие. Я поставлю вопрос более точно. Скажите мне, существует ли прошлое конкретно, в пространстве? Существует ли где-нибудь в мире материальных объектов место, где происходит это самое прошлое?

– Нет.

– Так где же оно происходит и происходит ли вообще?

– В анналах. Там, где оно записано.

– В анналах… и?

– В уме. В воспоминаниях людей.

– В воспоминаниях… Что ж, очень хорошо. Мы, Партия, контролируем все анналы и все воспоминания. Значит, мы контролируем и прошлое, разве не так?

– Но как вы можете лишить людей воспоминаний? – воскликнул Уинстон, вновь на мгновение забыв про циферблат. – Память не зависит от нас, она вне нас. Как можете вы управлять памятью? Мою вы не контролировали!

О’Брайен вновь посуровел и опустил руку на циферблат.

– Наоборот. Это ВЫ не контролировали свою память. И именно это привело вас сюда. Вы находитесь здесь потому, что вам не хватило смирения, самодисциплины. Вы не захотели подчиниться, но такова цена здравости рассудка. Вы предпочли стать безумцем, меньшинством, существующим единственно в вашем лице. Только дисциплинированный разум способен увидеть реальность, Уинстон. Вы полагаете, что реальность есть нечто объективное, внешнее, существующее само по себе. Вы также считаете, что природа реальности очевидна сама по себе. Когда вы обманываете себя, считая, что видите что-либо, вы предполагаете и то, что все остальные видят то же самое, что и вы. Но я скажу вам, Уинстон, вот что: реальность не является внешней по отношению к нам. Реальность существует только в разуме человека и нигде более. Не в индивидуальном уме, который ошибается и в любом случае не вечен, она существует только в разуме Партии, коллективном и бессмертном. Правдой является лишь то, что считает правдой Партия. Реальность невозможно увидеть иначе, чем зрением Партии. И этот факт вам, Уинстон, придется выучить заново. Он требует саморазрушения, усилия воли. Чтобы сделаться вновь здоровым, вам придется смирить себя.

Он недолго помолчал, словно бы давая возможность Уинстону усвоить сказанное.

– А вы помните, – продолжил он, – запись в своем дневнике: «Свобода – это возможность всегда сказать, что два плюс два равно четырем»?

– Да, – ответил Уинстон.

О’Брайен поднял свою левую ладонь и показал ее тыльной стороной Уинстону, спрятав большой палец и расправив остальные четыре.

– Сколько пальцев я показываю вам, Уинстон?

– Четыре.

– А если Партия скажет вам, что не четыре, а пять… сколько тогда?