Свобода значит то, что ты имеешь право сказать, что дважды два – четыре. Если ты его имеешь – все остальное следует отсюда.

Глава 8

Откуда-то издали до его ноздрей донесся плывущий по улице запах обжаривающегося кофе – настоящего, не «Победы». Уинстон невольно остановился. На какую-то пару секунд он вдруг оказался в полузабытом мире собственного детства. Хлопнула дверь, отрезав запах так резко, как будто это был звук.

Он прошел по тротуару несколько километров, а варикозная язва на ноге уже пульсировала. Уже второй раз за три недели он пропустил вечер в Общественном центре… поступок опрометчивый, ибо посещения Центра старательно фиксировались.

У члена Партии в принципе не могло быть свободного времени, и он нигде не мог оставаться в одиночестве, кроме как в собственной постели. Считалось, что если он не работает, не ест и не спит, то должен принимать какое-то участие в общественных делах; любые занятия, свидетельствовавшие о склонности к одиночеству – даже прогулки без компании, – всегда считались подозрительными. На сей счет в новоязе существовало особое слово «индивижизм», означавшее индивидуализм и чудачество. Но, выйдя из министерства, Уинстон ощутил, насколько сладостен этот апрельский вечер, и не смог противостоять искушению. Такого синего неба он еще не видел в этом году… и вдруг долгий и изнурительный вечер в Центре – со скучными, утомительными лекциями, натянутым, увлажненным джином панибратством – показался невыносимым.

Повинуясь порыву, он направился прочь от автобусной остановки – в лабиринт лондонских улиц, сначала на юг, потом на восток, затем на север, немедленно заблудившись в незнакомых местах, да и не утруждая себя мыслями о том, в каком направлении идет.

«Если надежда существует, – писал Уинстон в дневнике, – она обитает среди пролов».

Слова эти все время возвращались к нему как некое утверждение мистической истины и вместе с тем ощутимого абсурда. Он очутился в каких-то непонятных бурых трущобах, расположенных к северо-востоку oт места, где некогда находился вокзал Сент-Панкрас. Уинстон брел по мощенной булыжниками улице мимо двухэтажных домов, чьи потрепанные непогодой, выходившие прямо на тротуар двери, чем-то неуловимо напоминали крысиные норы. Там и сям на булыжной мостовой попадались лужицы грязной воды. Из темных дверей и узких переулков по обе стороны улицы, в обоих направлениях передвигалось удивительное множество народа: девицы в самом соку с грубо намалеванными помадой губами, юнцы, увязывавшиеся за девицами, и шествующие вперевалку объемистые бабы, демонстрирующие, как именно будут выглядеть эти девицы лет через десять, и согбенные кривоногие старухи, и босые дети в отрепьях, игравшие в лужах и бросавшиеся врассыпную от сердитых голосов своих матерей.

Должно быть, в четверти окон, выходивших на улицу, не было стекол, а сами окна были заколочены досками.

По большей части люди не обращали никакого внимания на Уинстона; правда, кое-кто поглядывал на него с опаской и любопытством. Две чудовищной полноты женщины, сложив кирпично-красные руки на прикрытых фартуком грудях, переговаривались возле открытой двери. Проходя мимо, Уинстон уловил обрывки разговора.

– Ага, говорю я ей, все это хорошо, говорю. Но будь ты на моем месте, то сделала бы то же самое. Ето критиковать легко, говорю, но у тебя совсем другие проблемы, чем у меня.

– А, – сказала другая, – вот оно тута и есть. Тута и есть.

Резкие голоса их вдруг смолкли. Женщины проводили проходившего мимо Уинстона враждебным молчанием. Впрочем, собственно враждебным оно не было; скорее напряженным, недолгим, полным внимания к вдруг объявившемуся на улице незнакомому животному. Синий партийный комбинезон нечасто встречался на этой улице. Более того, попадаться на глаза в таких местах небезопасно, если только у тебя не было здесь конкретного дела. Попавшийся навстречу патруль мог задержать. Разрешите посмотреть ваши документы, товарищ? Что вы делаете здесь? В каком часу оставили работу? Это ваша обычная дорога домой? – и так далее, и так далее. Правил, запрещавших возвращаться домой необычным путем, не существовало, однако факта этого было достаточно, чтобы привлечь к себе внимание органов Госмысленадзора, если вдруг им станет известно об этом.

Внезапно в движение пришла вся улица. Со всех сторон послышались предупреждающие крики. Люди как кролики шныряли в открытые двери. Почти прямо перед Уинстоном из дома выскочила молодая женщина, стремительно подхватила крошечного малыша, копавшегося в лужице, прикрыла его своим фартуком и юркнула обратно в дверь. В то же самое мгновение из бокового проулка выбежал мужчина в черном помятом костюме и, поравнявшись с Уинстоном, с волнением показал на небо.

– Паровик! – завопил он. – Смотри сам, приятель! Щас взорвется! Ложись, пока жив!

Словом «паровик» пролы по неведомой причине называли начиненные взрывчаткой ракеты. Уинстон немедленно распростерся лицом вниз на мостовой. Пролы редко ошибались, давая подобное предупреждение. Похоже, они обладали своего рода инстинктом, сообщавшим за несколько секунд о приближении ракеты, ибо ракеты предположительно летели быстрее звука. Уинстон обхватил голову руками. Грохот, казалось, заставил вздрогнуть саму мостовую; по спине его забарабанил град каких-то легких предметов. Поднявшись на ноги, он обнаружил, что буквально засыпан осколками стекла, на которые разлетелось ближайшее окно.

Уинстон пошел дальше. Бомба разрушила несколько домов, находившихся примерно в двухстах метрах перед ним. От руин поднимался черный столб дыма, у основания которого висело облако строительной пыли, укрывавшее уже собиравшуюся толпу. На мостовой впереди него образовалась небольшая кучка обломков штукатурки, посреди которой выделялось ярко-красное пятно. Дойдя до этих обломков, он увидел посреди груды оторванную кисть. За исключением кровавого отруба, ладонь успела настолько побелеть, что напоминала скорее гипсовую отливку.