В голове крутится один вопрос - что он скажет? И не выдаст ли моё лицо, что я помню каждую секунду нашей прошлой встречи?

В кабинете Батянин не садится, а стоит у стола, ладонью касаясь крышки ноутбука, словно проверяя его температуру. Потом делает несколько шагов к прозрачной стене-окну с видом на город и останавливается там.

– Нужно поддержать легенду Яны, - говорит он спокойно, изучая мое лицо своими глубокими чёрными глазами, и отворачивается к окну.
– В офисе всегда будут расспрашивать про его немоту, и необходимо сразу дать всем понятную простую причину. Невзначай. Чтобы не домысливали в ненужном для нее направлении.

– Да, конечно… но какую?
– беспомощно спрашиваю я.
– Невзначай всё объяснить я могу, но вот диагноз… боюсь, напутаю. Я не сильна в медицине.

Батянин бросает на меня взгляд через плечо - коротко, но так физически ощутимо, что кажется, будто он пронзает меня насквозь. Я невольно замечаю, как под дневным светом, льющимся из окна, тянется шрам через всю правую щеку и его глаз вверх, едва заметно перетягивая кожу.

Сердце тут же гулко ускоряется в груди. Потому что тело вспоминает раньше головы тот волнующий момент, когда моя рука случайно оказалась на его щеке. Меня даже сейчас до сих пор преследует это фантомное ощущение: шершавость рубца под подушечками пальцев, его неподвижность в ту секунду…

Я спешно отвожу взгляд, будто боюсь, что он успеет это прочитать по моему лицу. Делаю вид, что ничего не происходит, но пальцы предательски влажные.

– Односторонний паралич голосовых складок после травмы возвратного гортанного нерва, - произносит он ровно и медленно, давая мне возможность запомнить.
– Курьер генерального директора Ян Абзамук может говорить только шёпотом и редко. Прогноз туманен. Этого достаточно.

Я тихо повторяю за ним, как на репетиции:

– Односторонний… паралич… голосовых… складок…

Батянин молча кивает, но отпускать меня не спешит. Между нами вообще всё это время так и висит какое-то странное тягучее напряжение. И я боюсь даже гадать, откуда оно взялось.

Внезапно он чуть подаётся вперёд, будто собирается сказать что-то ещё, но на столе оживает телефон. Резкий виброзвонок разрезает тишину.

Он смотрит на экран, секунду медлит, и в его лице что-то меняется. Неясное напряжение отступает, скрывшись за маской невозмутимости. Как будто в его черных горящих глазах кто-то внутри захлопнул дверь со словами: я занят, давайте в следующий раз.

– Да, тетя Ира, - произносит он после паузы. Затем бросает на меня короткий взгляд и неожиданно включает громкую связь.

Такое впечатление, что Батянин решил поделиться со мной частью своей жизни…

И кстати, этот домашний родственный тон очень непривычно от него слышать, потому что в офисе свою секретаршу он всегда называет по имени-отчеству. Это только Ирина Константиновна всегда фамильярничала с ним тут.

Вот и сейчас ее голос из динамика звучит тёпло и сердечно:

– Андрюша, привет. Отчитываюсь, как договаривались. Мы только что поднялись с бассейна. Маму твою поставили на балансир, держали вдвоём с реабилитологом, и… слушай, это не показалось: чувствительность вернулась до колена. Она сама сказала, что колено «жжёт». Это очень хороший признак…

В полном смятении от неожиданного потока информации, я держу лицо как партизан на допросе: не моргаю, не сглатываю, ничего не показываю. Но где-то внутри разворачивается полузабытое воспоминание о том, как два года назад в сумерках возле больницы он рассказывал мне о своей матери. Она ведь у него была парализована много лет после автокатастрофы.

– Понял, - отвечает он вполголоса.
– Спасибо, тетя Ира. Сообщи мне потом, как всё прошло после обследования.

– Конечно. Скину заключение врача в чат…

Связь обрывается.

Батянин переводит на меня задумчивый взгляд. Кажется, он чего-то ждёт, но чего - я не знаю. И начинаю чувствовать себя как двоечница у доски, когда нужно что-то сказать, но непонятно, что именно. Я просто смотрю на него, стараясь, чтобы в моём лице было сочувствие, уважение, ничего лишнего.

– Можете идти, Лиза, - говорит он наконец.
– Спасибо.

Оказавшись за дверью, я на несколько секунд прислоняюсь к ней спиной. Голова почему-то идет кругом в неразберихе путаных мыслей.

Что это вообще было?

Зачем он включил громкую связь - чтобы я просто была в курсе или… чтобы проверить, помню ли я наш старый разговор, если он вдруг уже вспомнил его? А может, это вообще случайность, и только мне кажется, что в его голосе была особая интонация?

Чем больше думаю, тем сильнее путаюсь. Хочется списать всё на рабочую рутину, но сердце всё равно колотится быстрее, чем положено. Как будто он что-то недосказал. Что-то важное для нас обоих.