Я остаюсь одна. Ну, почти одна.

Брожу по коридорам этого дома-замка и разглядываю интерьер. Здесь всё безупречно. Идеально выверенные углы, дорогой камень, тяжелые портьеры, которые, кажется, способны заглушить даже звук ядерного взрыва. Но за этой роскошью я отчетливо чувствую холод. Этот дом - не чувствуется жилым теплым местом, оно больше напоминает по своей атмосфере какой-то... склеп.

Роскошный, высокотехнологичный, охраняемый склеп, в котором Батянин замуровал себя добровольно.

Я буквально кожей ощущаю, как здесь было тихо до нашего приезда. До того, как Павлик не пронесся по этим полам в грязных кроссовках, а Гриша не огласил окрестности своим победным гоготом, Батянин жил здесь, как в вакууме, среди холодного камня и собственного одиночества.

Моя сестра Машка, всё еще пребывающая в состоянии счастливого кулинарного шока, наконец-то угомонилась в гостевом крыле после десятка восторженных возгласов о профессиональной немецкой плите и помощниках, которые обращаются к ней на вы. А для детей Батянин выделил целый блок в восточном крыле, соединенный общим игровым холлом. Это гениальное и одновременно пугающее своей рациональностью решение: у каждого из мальчишек теперь своя отдельная спальня, но двери обеих выходят в просторную общую зону.

Проверив старшего, я на цыпочках прохожу через игровую, заставленную коробками с логотипами элитных магазинов игрушек, и заглядываю в комнату к младшему.

И вот тут мое сердце пропускает удар.

Кровать Павлика пуста. Одеяло откинуто, подушка сиротливо смята, а на ковре не хватает любимого Мегатрона. Этот маленький проныра обладает талантом просачиваться сквозь закрытые двери, когда ему очень нужно продолжить «научные исследования». И если он влезет в систему охраны или нажмет не ту кнопку на каком-нибудь сенсоре, хозяин дома вряд ли оценит любознательность моего сына.

Быстро выхожу в коридор, пытаясь унять легкое беспокойство, и иду на еле уловимый звук голоса. Он доносится из-за приоткрытой дубовой двери в конце коридора. Кажется, там находится библиотека.

Я замираю в дверях при виде открывшегося мне зрелища.

Батянин не похож на заботливую няню. Он сидит в глубоком кожаном кресле, подтянув рукава белоснежной рубашки, и в руках у него комикс Павлика про трансформеров. Андрей держит его так, будто это секретный отчет о слиянии корпораций, а мой сын устроился прямо у его ног, затаив дыхание.

– "Цель обнаружена. Перехожу в режим полной ликвидации", - произносит он.

Боже, этот голос.

Это похоже не на чтение сказки, а на рокот тяжелой артиллерии, от которой вибрирует воздух в комнате и, кажется, каждая клеточка моего тела. Он говорит абсолютно ровно, с присущей ему стальной серьезностью, и от этого Мегатрон в его исполнении звучит по-настоящему пугающе и чертовски властно.

Даже Павлик замирает от полноты впечатлений, боясь шелохнуться. Для него сейчас вершится история вселенной.

Батянин не сюсюкает и не пытается подстроиться под ребенка. Общается с моим сыном-пятилеткой, как с равным, всерьез обсуждая тактико-технические характеристики пластмассового робота. И именно эта его серьезность и готовность тратить свое время на обсуждение подобных вещей делает его в моих глазах не просто покровителем, а кем-то гораздо более опасным для моего сердца. Под этой гранитной броней чувствуется такое глубокое уважение и интерес к миру моих детей, что у меня щемит сердце от нежности.

Я смотрю на его профиль - резкий, волевой, со шрамом, который в теплом свете торшера кажется серебряным следом от молнии. Внутри меня что-то предательски ноет. Моя женская суть, которую я так долго держала в узде, сейчас буквально млеет, видя прежде недосягаемого генерального директора корпорации «Сэвэн» в домашней обстановке.

Я делаю шаг в комнату, и половица под моей ногой едва слышно скрипит.

Батянин мгновенно вскидывает голову. В его глазах на долю секунды вспыхивает настороженность, но, увидев меня, он расслабляется. И этот переход от готовности к атаке к мягкому вниманию обжигает меня сильнее, чем любой поцелуй.

– Павел настаивал на проверке боеготовности сектора, - негромко, с легкой хрипотцой произносит он, кивая на моего притихшего непоседу.

Я подхожу ближе. Павлик уже едва держит глаза открытыми, и его голова медленно опускается на колено хозяина дома. Тот сидит неподвижно, позволяя ребенку использовать себя как опору.

– Я заберу его, - шепчу тихо, протягивая руки.
– Ему пора спать.

Батянин молча встает и берет уснувшего ребенка на руки - причем Павлик даже не просыпается, а только чмокает губами, - и переносит его на широкий кожаный диван в глубине библиотеки. Он накрывает его пледом, создавая между нами и ребенком преграду из высокой спинки дивана и массивного журнального стола.