И лишь в церкви доводилось ей видеть Роберта, да и то Каролина поглядывала в его сторону редко. Смотреть на него было слишком мучительно и в то же время приятно – это вызывало бурю чувств, которые, как она теперь поняла, обречены.

Однажды, в темное и дождливое воскресенье, когда прихожан в церковь пришло совсем мало, стрых язычков Каролина боялась, она позволила себе посмотреть на скамью Роберта. Он пребывал в одиночестве: Гортензия осталась дома, боясь испортить новую весеннюю шляпку. Во время службы Роберт сидел, скрестив руки на груди и опустив голову, с видом невеселым и рассеянным. В минуты уныния лицо его казалось еще смуглее, чем когда он улыбался, – вот и сегодня щеки и лоб приобрели тусклый оттенок. Всматриваясь в это хмурое лицо, Каролина поняла, что мысли Роберта бродят вовсе не по известным ей или приятным дорогам, а, напротив они находятся далеко не только от нее, но и от всего, что знакомо и близко ее сердцу. Мур отгородился от мира своими собственными интересами и обязательствами, разделить которые она никак не могла.

Каролина размышляла на эту тему, обдумывала его чувства, опасения, жизнь, судьбу; размышляла о тайнах коммерции, пыталась уяснить себе то, в чем понимала не много: платежи, финансовые обязательства, пошлины, налоговые сборы; силилась постигнуть душевное состояние коммерсанта, проникнуть в него, прочувствовать то, что ощущает он, подняться до его высот. Каролина усердно стремилась воспринимать действительность не в романтическом ключе, а такой, какая она есть. Ценой больших усилий ей порой удавалось поймать лучик света то здесь, то там, и она надеялась с их помощью найти верный путь.

«В самом деле, – размышляла она, – душевное состояние Роберта отличается от моего. Я думаю лишь о нем, не успевая задуматься о себе. В течение двух лет чувство под названием «любовь» захватило мое существо почти без остатка – любовь в моем сердце всегда, она не дремлет и не отдыхает. Однако Роберта занимают иные чувства, они же и руководят его поступками. Вот он встает: служба окончена, пора покинуть церковь. Повернет ли он голову к моей скамье? Увы. Как тяжело! Ласковый взгляд осчастливил бы меня на целый день. Роберт уходит, даже не взглянув. Странно, что меня душит тоска, потому что кто-то на меня не посмотрел».

Воскресный вечер Мэлоун, как всегда, решил провести со своим патроном, и после чая Каролина ушла к себе. Зная ее привычки, Фанни разожгла в камине огонь, поскольку погода была ветреная и холодная. Удалившись от всех, чем было заняться Каролине, кроме как размышлять в тишине? Она бесшумно расхаживала по застеленному ковром полу, опустив голову и сплетя пальцы в замок. Усидеть на месте Каролина не могла, мысли метались беспорядочно – сегодня она пребывала в нервном возбуждении.

Тишина стояла в комнате, тихо было и в доме. Двойные двери кабинета приглушали голоса джентльменов. Слуги сидели в кухне, занятые книгами, которые юная хозяйка раздала им «для воскресного чтения». У нее самой на столе тоже лежала подобная книга, но читать она не могла. Сегодня богословие не шло ей в голову – слишком занимали ее скитания по чужой душе.

Перед мысленным взором Каролины мелькали воспоминания о встречах с Робертом: зимние вечерние посиделки у камина, летние прогулки жарким днем в лесу Наннели, чудесные моменты на фоне цветущей весны или золотой осени, когда они сидели бок о бок в рощице у лощины, слушая песню майской кукушки или вкушая дары сентября: орехи и спелую ежевику – десерт, приготовленный самой природой. Каролина с утра собирала их в корзиночку и прикрывала зелеными листьями и цветами, чтобы днем угощать Мура, кладя ему в рот ягодку за ягодкой и орешек за орешком, как птичка кормит своего птенца.

Роберт будто стоял перед ней во плоти: она слышала его голос, ощущала ласковые прикосновения. Однако эти несбыточные мечты быстро разбились о реальность. Картинка потускнела, голос затих, видение улетучилось, и на лбу, где минуту назад горел отпечаток его губ, теперь чувствовался холод, будто на него упала капля дождя со снегом. Каролина вернулась с небес на землю: вместо леса в Наннели июньским днем она увидела свою тесную комнатку, вместо пения птиц в рощах услышала стук капель по стеклу, вместо дуновения южного ветерка раздался стон заунывного восточного ветра; вместо общества Мура осталась лишь ее собственная тусклая тень на стене. Отвернувшись от бледного призрака с поникшей головой и бесцветными локонами, Каролина присела – беспокойную ходьбу сменило бездействие, вполне созвучное упавшему настроению, – и сказала себе: «Вероятно, я проживу лет до семидесяти. Судя по всему, здоровье у меня хорошее и впереди полвека земного существования. Чем же занять эти годы? Что мне делать, чтобы заполнить все то время, которое простирается между днем сегодняшним и могилой?»

Каролина задумалась. «Похоже, замуж я не выйду. Полагаю, если Роберту я не нужна, то у меня не будет ни любимого мужа, ни маленьких деток. До недавнего времени я твердо рассчитывала исполнять обязанности жены и матери, которыми и заняла бы свое существование. Что ни говори, я принимала как должное факт, что судьба меня ждет вполне заурядная, и иной не искала, теперь же отчетливо вижу, что заблуждалась. Наверное, я буду старой девой. Роберт женится на богатой даме, я же останусь одна. Зачем я вообще явилась в этот мир? Где в нем мое место? Все ясно! Над этим вопросом мучаются старые девы. Остальные люди давно решили его за них: делай добро ближнему, заботься о тех, кто в этом нуждается. Теория отчасти правильная и очень удобная, но мне кажется, что некоторые принимают жертвенность и полную самоотверженность других как должное, и в благодарность лишь восхваляют их за бескорыстие и добродетельность. Достаточно ли этого мне? Разве это – жизнь? Разве нет в таком существовании страшной пустоты, горькой насмешки, гнетущей тоски по тому, что есть у других, страстного желания получить хоть что-нибудь для себя? Полагаю, так оно и есть. Разве жертвовать собой – добродетель? Ни за что не поверю! Чрезмерная покорность ведет к тирании, а уступчивость порождает эгоизм. Римско-католическая церковь делает упор на полное самоотречение и покорность, а ведь больше нигде не найдется столько алчных тиранов, как в рядах их духовенства! Каждому человеку полагаются некие права. Насколько счастливее и благополучнее жили бы люди, доведись им знать свои права и отстаивать их так же упорно, как мученик отстаивает свою веру! Странные меня посещают сегодня мысли. Правильно ли я рассуждаю? Не уверена.

В любом случае жизнь коротка: семьдесят лет развеются, как туман, как сон; все людские пути заканчиваются одинаково – могилой, маленьким углублением на поверхности огромного земного шара, бороздкой, в которую великий сеятель бросает извлеченное из спелого колоса семя. Оно падает, умирает и снова прорастает, когда мир обернется вокруг своей оси еще несколько раз. То же самое происходит и с телом. Душа тем временем возносится на небо, складывает крылышки на краю моря огня и стекла, смотрит вниз через очистительное пламя и видит в нем отраженный образ христианской троицы: Вседержителя-Отца, Сына – посредника между Богом и людьми, и животворящего Духа. По крайней мере, такими словами описывают невыразимое – то, что не поддается никакому описанию. Кто его знает, что ждет нас после смерти на самом деле…»