Шрифт:
– Милая, вы меня не узнаете? – спросила миссис Прайер.
– Я звала Роберта завтракать. Мы находились с ним в саду, и он велел мне уйти… Обильная роса освежила цветы… Персики зреют…
– Дорогая моя! Милая!
– Я думала, день уже в разгаре – солнце давно взошло… Как темно! Разве луна уже скрылась?
Полная луна, которая лишь недавно взошла в безоблачном небе, глядела в окно, заливая комнату мягким голубым светом.
– Значит, сейчас не утро? Разве я не в доме Муров? Кто здесь? Я вижу тень у своей постели!
– Это я – ваш друг, ваша сиделка, ваша… Положите голову на мое плечо, придите в себя! Господи, сжалься над нами! Даруй ей жизнь, а мне – силы! Дай мне мужества, подскажи нужные слова!
Несколько минут они молчали. Больная покорно и безмолвно лежала в объятиях сиделки, которая поддерживала ее дрожащими руками.
– Мне уже лучше, – наконец прошептала Каролина. – Я знаю, где нахожусь. А со мною рядом миссис Прайер. Я задремала, а когда проснулась, что-то говорила… Больные люди часто бредят. Как сильно бьется ваше сердце! Не бойтесь…
– Я не боюсь, дитя мое, просто немного взволнована; сейчас все пройдет. Я принесла вам чаю, Кэрри. Ваш дядя сам его заварил. Вы же знаете: он говорит, что ни одна хозяйка не приготовит чай лучше него. Попробуйте! Дядя встревожен, что вы почти ничего не едите. Порадуйте его, скушайте хоть что-нибудь!
– У меня во рту пересохло, дайте мне попить.
Каролина с жадностью выпила чай.
– Который час? – спросила она.
– Начало десятого.
– Всего-то? Ох, меня ждет долгая ночь! Но чай меня подкрепил. Я хочу сесть.
Миссис Прайер приподняла ее и устроила на взбитых подушках.
– Слава богу, я не все время такая жалкая и беспомощная. Днем, после ухода Гортензии, я почувствовала себя плохо; надеюсь, теперь мне станет легче. Ночь, должно быть, ясная, да? Луна так ярко светит…
– Да, ясная. Чудесная летняя ночь. Старая колокольня сияет словно серебряная.
– А на кладбище все так же тихо и мирно?
– Да, и в саду тоже. На листьях блестит роса.
– А могилы поросли бурьяном и крапивой или там зеленая мягкая трава, усеянная цветами?
– На некоторых могилах я вижу закрывшиеся белые маргаритки – сверкают как жемчужины. Томас выполол сорняки и все расчистил.
– Хорошо. Я всегда радуюсь, когда на кладбище все в порядке, от этого становится спокойнее на душе. А в церкви луна сейчас светит так же ярко, как в моей комнате, и мягкий свет падает сквозь восточное окно прямо на могильный камень, под которым покоится мой бедный отец. Едва я закрою глаза, как вижу надгробную надпись, черные буквы на белом мраморе. А под ней еще много места для других эпитафий.
– Утром приходил Уильям Фаррен, ухаживал за вашими цветами. Он боится, что за ними некому приглядывать, пока вы болеете. А два ваших самых любимых цветка в горшках он даже забрал домой, пока вы не поправитесь.
– Если бы я писала завещание, то оставила бы Уильяму все свои цветы, Шерли – безделушки, кроме медальона (пусть его не снимают с моей шеи), а вам – книги. – Каролина помолчала и добавила: – Миссис Прайер, я так хочу вас кое о чем попросить!
– О чем же?
– Вы знаете, как мне нравится, когда вы поете. Спойте мне псалом! Тот самый, который начинается словами «Господь надежду нам дарит…».
Миссис Прайер сразу согласилась и запела.
Неудивительно, что Каролине так нравилось ее пение. Нежный голос миссис Прайер всегда звенел как серебряный колокольчик, а уж если она заводила песню, то казался просто божественным. Никакая флейта или арфа не звучали так приятно и чисто. Но даже прекрасный голос не мог сравниться с выразительностью пения миссис Прайер: оно обнажало ее трепетную и любящую душу.
Служанки в кухне побросали все дела и собрались у ведущей наверх лестницы, едва заслышав пение. Даже старик Хелстоун, который гулял в саду, размышляя о хрупком и слабом здоровье женщин, замер, чтобы получше расслышать печальную мелодию. Он не мог сказать, почему вдруг на ум пришла давно умершая и забытая жена или отчего ему стало невыносимо больно при мысли от безвременно угасающей юности Каролины. Он с облегчением вспомнил, что обещал зайти сегодня вечером к Уинну, мировому судье. Старый священник ненавидел уныние и печальные мысли, и когда на него нападала хандра, старался отогнать ее как можно скорее. Однако псалом словно преследовал его, пока он шел через поля, и потому Хелстоун заметно ускорил и без того быстрый шаг, чтобы отвязаться от звучавших вслед строк:
Господь надежду нам дарит,
Хранит из года в год.
Спаситель наш, от бедствий щит,
Приют от всех невзгод.
Из праха создан род людской
По слову твоему.
И снова возвратиться в прах
Прикажешь ты ему.
Тысячелетий бег незрим
Для взора твоего,
Как день вчерашний промелькнул,
И больше ничего.