– Мне интересно, почему ты так ко мне цепляешься!

– Может быть, ты мне просто нравишься.

Она яростно скрещивает руки на груди. Патрик бросает на неё короткий взгляд: по мере того, как день разгорается, её волосы приобретают все оттенки солнечного света, постепенно меняясь от белого к розовому.

«Слушай, — вдруг призналась она, — ты мне тоже нравишься. Но моя мама умерла вчера, а моего лучшего друга убили позавчера. Что ещё хуже, у меня через несколько дней экзамен по английскому. Так что, признаюсь, мне совершенно плевать на твоё расследование и твои гадкие вопросы».

Порт Майо. Авеню Гранд-Арме. Каждый раз, ступая на парижскую мостовую, Свифт, помимо своей воли, ощущает волну тепла, знакомое ощущение. Париж. Он ругает себя за подобные слабости.

– Патрис Котеле или Жорж Гальвани? — повторяет он.

Хайди со вздохом выплевывает:

– Гальвани. Его офис находится недалеко отсюда, в конце Фридланд-авеню.

– Как ее зовут?

– Женщина из Вест-Индии.

– Похоже на марку печенья.

– Среди всех ее занятий непременно должна быть еда.

– Ему принадлежат поля сахарного тростника?

– Не знаю. Почему?

В конечном счете, у Свифта нет причин что-либо скрывать от Хайди — особенно, если он хочет таскать ее за собой, как крашеную блондинку-ассистента.

– Орудием убийства, несомненно, была тапанга, мачете, используемая для сбора сахарного тростника в Вест-Индии. Более того, в ранах Федерико были обнаружены следы сахарозы.

– Это отвратительно.

– Вы спрашиваете меня о подробностях.

Хайди делает глубокий вдох.

«Береги себя, Свифт. Кароко — клоун, и против копа он мало что может сделать. Гальвани — это совсем другая лига. Он на «ты» с политиками и сотрудничает с крупнейшими французскими компаниями. Ты ему не ровня».

– Отлично. Почему он в Париже?

– Вы сами зададите ему этот вопрос.

Достигнув верхней части проспекта Гранд-Арме, Свифт пересек площадь Этуаль почти вслепую, так как солнце светило ему в глаза.

Когда он выбирает Фридланда, Хайди приказывает:

– Припаркуй машину. Она вон там.

16:00. Ни души на широком проспекте, сверкающем листьями и светом. Штаб-квартира L’Antillaise располагается в колоссальном здании 1930-х годов. Здание с чистыми линиями, без малейших излишеств, свидетельствующее о том, что жизнь существовала и после барона Османа.

В вестибюле здания царит атмосфера колониального музея. Фрески на стенах иллюстрируют вклад белых людей в искусство, науку и медицину, изображая колонистов в окружении коренных жителей, преклонивших колени в экстатических позах.

Свифт посчитал, что пора прекратить этот бред, потому что в начале этого десятилетия наблюдается совершенно противоположная тенденция: мы не только пытаемся забыть зверства белых, совершённые на чёрной или жёлтой земле, но и стараемся приветствовать иммигрантов из тех же стран с улыбкой. И не натянутой, заметьте…

Свифт также отмечает, что монументальные двери из тёмного дерева в комнате справа имеют ручки из слоновой кости. Гальвани совершенно неправ.

Решительным шагом он направляется к стойке.

«Полиция, — объявил он, размахивая удостоверением. — Я хочу видеть Жоржа Гальвани. Немедленно».

За ее спиной Хайди разражается смехом белки, сладко пахнущей смолой и корой.

Секретарь отвечает ему смехом.

– Привет, Хайди.

– Привет, Моник. Жорж здесь?

– Для тебя, всегда.

44.

Чтобы получить представление о стиле Жоржа Гальвани, представьте себе некий эталон элегантности, который развернулся бы в вашу честь и тут же разделился бы надвое в почтительном поклоне.

После Кароко-шоумена этот гибкий и изысканный образ вызывает настоящий эстетический шок. Что-то вроде плавного перехода от тяжёлого китча к самой воздушной грации.

Друзья ли Кароко и Гальвани? Свифт тут же задаётся вопросом. Конечно, друзья, и, возможно, даже любовники. Противоположности притягиваются, как говорится. А если нет, гей-сообщество позаботится о том, чтобы стереть эти различия.

– Хайди, моя дорогая…

Они обнимаются и целуются. Свифт снова использует эти проявления нежности, чтобы описать наряд босса, рост которого почти 190 см: идеально сшитый, облегающий костюм, рубашка без галстука, но и не расстёгнутая до пупка, туфли Weston, самые сдержанные лоферы, какие только можно себе представить, из светло-коричневой телячьей кожи. Конечно же, здесь нет помпонов и лишних украшений.